Генштаб — Роль спортивной этики в поддержании морального духа Британской армии в Первой мировой войне

Ю.Ю. Хмелевская

Роль спортивной этики в поддержании морального духа Британской армии в Первой мировой войне

Излишне доказывать. что моральное состояние комбатантов является одной из важнейших предпосылок военного успеха — на протяжении многолетней истории вооруженных конфликтов этот принцип был возведён в аксиому большинством теоретиков и практиков военного дела. Тотальный и технологичный характер Первой мировой привел к существенному пересмотру приоритетов так называемого «человеческого фактора», но проблема моральной устойчивости приобрела даже ещё большую значимость в экстремальной реальности модернизированной войны. В этом плане на протяжении всех четырёх лет, в сравнении с континентальными войсками, британская армия отличалась чрезвычайно высоким уровнем дисциплины и лояльности даже в самые критические периоды Великой войны, несмотря на то, что до этого нация демонстрировала явное пренебрежение как к дисциплине в её армейском истолковании, так и к самой армии. Исходя из этого, данная работа является попыткой рассмотреть некоторые особенности британской культуры, обусловившие массовый социальный отклик и моральную стабильность англичан в 1914-1918 гг.

Оценивая моральное состояние британских войск в этот период, необходимо прежде всего помнить о том, что Англия была единственной из великих держав, не имевшей до этого времени всеобщей воинской повинности и начавшей войну без массовой постоянной армии. Во всех предыдущих военных операциях империи роль профессиональных сухопутных вооружённых сил обычно играл Британский экспедиционный корпус, которым по старинной традиции руководили представители земельной аристократии, а рядовой состав комплектовался из контрактников-волонтёров, выходцев преимущественно из низших маргинализованных категорий населения, которые за несколько лет муштры в казармах превращались в представителей специфического типа профессионального солдата — «Томми Аткинса». Однако эти хорошо обученные и мобильные войска, практически сразу же отправленные на континент, были хотя и приспособлены к условиям локальных и колониальных конфликтов, но слишком немногочисленны (около 300000). чтобы сыграть сколько-нибудь значительную роль в условиях массовой модернизированной войны.

Уже к концу 1914г. Британский экспедиционный корпус понёс потери до 80%: в операциях при Монсе, Ле Като и в первой битве на Ипре выбыло убитыми и раненными до 160000 (только на Ипре -54 000), а некоторые соединения имели к декабрю по 20% от первоначального регулярного офицерского и рядового состава, остальное было доукомплектовано резервистами-добровольцами (1). Таким образом, с 1915г.. с переходом к позиционной кампании, всё большую роль в постепенно увенчивающемся британском контингенте начинают играть непрофессиональные военные, в том смысле, что большинство из них вообще не имело никакого военного опыта и не прошло через типичную для стран с конскрипцией систему военной подготовки.

Несмотря на то, что в поздневикторианские и эдвардианские времена в Англии существовал ряд негосударственных военизированных организаций, они не отличались репрезентативностью и не выполняли собственно военных функций. «Морская лига» (Navy League) н «Лига Национальной службы» (National Service League) к 1914 г. насчитывали по 100000 и 200000 членов соответственно, не более 2,7% мужского населения призывного возраста входило в существующие на основе частной инициативы и собственных средств волонтёрские дружины (Volunteer Force), a основанные генералом Баден-Пауэллом скаутские отряды для мальчиков охватывали в 1913 г. всего 150000 человек (2). Сами же эти организации, хотя и создавались по инициативе и при поддержке военных, не были связаны с регулярной армией, а занимались преимущественно агитационной и воспитательной работой, направленной на укрепление дисциплины и патриотизма. Поэтому можно предположить, что даже те участники Первой мировой, которые прошли через эти структуры, не являлись носителями сугубо военной морали. Более того, по свидетельству многих современников и военных историков, уже во время войны представители так называемых «новых», или «китченеровских» армий, состоявших в значительной степени из «штатских в форме», гордились именно своей «невоенностью» и весьма скептически относились к попыткам введения в новообразованные полки атрибутики регулярной армии — гимнов, особых знаков отличия и составлению полковых хроник (3).

Анализ непростых взаимоотношений регулярных военных с новыми полками не является целью данной работы, однако необходимо подчеркнуть, что авторы, изучавшие структурные проблемы в британской армии этого периода, указывают, что на самом деле, при всей разнице способов комплектования, социального состава офицерского корпуса, мотивации и статуса довоенных вербованных волонтёров и добровольцев 1914-1916 гг., старая британская армия не столь принципиально отличалась от новой. Недоверие и взаимная подозрительность между «регулярными» и «китченеровскими» войсками были обусловлены скорее традиционной закрытостью старых структур, чем их «профессионализмом», который в принципе сводился лишь к некоторым декларативным аспектам сугубо военной морали — привитой годами казарменной муштры выправке, привычке к субординации и гордости за принадлежность к определённому полку (4). В смысле профессиональной компетенции в новых условиях модернизированной войны и те, и другие представляли собой малоподготовленных любителей, которым приходилось постигать тактические и технологические премудрости на практике, по ходу дела. Поэтому в дальнейшем речь пойдёт о британской армии в целом, без деления на «старых» и «новых».

Активное проникновение в армейские структуры гражданского элемента с его специфической ментальностью и мотивацией оказало весьма своеобразное влияние на последующие события. Казалось бы, приверженность «цивильным» этическим традициям должна была противоречить военным методам, и прежде всего дисциплине и субординации в их военном истолковании. «Армия — не армия, а толпа до тех пор, пока каждый не убедится, что надо делать только то, что приказывают и когда приказывают… Солдат, наученный послушанию, спасён от нервозности и страха под огнём. Однако в этом вопросе с нашей любовью к свободе мы можем несколько запутаться» (5), — признавала «Таймс» в 1914 г. Примечательно, что и сторонники военных реформ, активизировавшие свою деятельность в начале XX в. и создавшие уже упомянутые военизированные ассоциации, были обеспокоены прежде всего не функционально-технологической неподготовленностью к вероятной войне, а именно слишком большой степенью свободы и вытекающей отсюда безответственностью и недисциплинированностью граждан (6). Как показало время, эти опасения оказались в значительной мере напрасными — отсутствие типичной для военных кастовой и профессиональной ограниченности способствовало более активной мобильности и приспособляемости к новым требованиям, и в этих условиях сугубо гражданские моральные принципы и поведенческие модели приобретали новый смысл. Именно эти ценности в их широком истолковании — свобода, долг, лояльность — чаще всего использовались для мотивации «справедливого» характера войны и необходимости её продолжения.

Приток «штатских» внёс существенные коррективы в традиционные образы военных. Уже весной 1915г. американский военный корреспондент, излагая впечатления от поездки на английский участок фронта, обращал внимание на смену типажа среднего солдата: «Это не Томми Аткинс. Это Джон Буль, средний англичанин. Достаточно провести минуту с английской армией, чтобы понять это. Томми Аткинс — это тот, о ком песни Киплинга, a o Джоне Буле песен никто не слагал. Джон Буль верит, что его дом — его крепость, собственно, эта вера и привела его сюда. Он исправно платит налоги, имеет дом, сад и семью и в мирное время путешествует только между местом жительства и местом работы» (7). Офицерский корпус, ранее претендовавший на роль закрытого аристократического клуба, был вынужден допустить в свои ряды так называемых «временных джентльменов» и нижних чинов, офицеров без патента, которые не соблюдали джентльменских традиций — не посещали скачек и гвардейских клубов, не знали, как пить за здоровье короля, никогда ранее не отдавали приказов подчиненным, не умели сидеть ни в каком седле, кроме велосипедного, обращались друг к другу гражданским словом «мистер» и сами носили свои ранцы (8). Хотя большинство этих людей присоединилось к армии добровольно, соображения карьеры и славы мало прельщали их. Многочисленные свидетельства говорят о том, что, будучи выходцами из социализированных и «одомашненных» категорий населения, они достаточно ясно осознавали временность своей новой социальной роли и в то же время привносили в военную среду привычные для них модели поведения и элементы повседневной бытовой жизни, вплоть до знаменитых «файв-о-клоков». Наряду с легкомыслием по отношению к военной атрибутике и наивностью в области технологии и тактики эта любовь к комфорту стала буквально притчей во языцех среди союзников применительно к англичанам, особенно на ранней стадии войны.

Однако этот портрет был бы неполным без пресловутого спортивного поведения. Увлечение спортом, зачастую принимавшее формы демонстративной бравады, и склонность представлять войну в спортивном духе являлись одной из наиболее часто упоминаемых и союзниками. и противниками типично британских «эксцентричностей» в первые месяцы войны, в то время как для самих англичан это, скорее, было поводом для гордости. «Немцы до войны полагали, что англичане не умеют воевать, потому что слишком любят футбол. Но они продолжают играть в футбол н на фронте, и воюют в той же манере. В этой войне футбол всегда будет ассоциироваться со славой британской армии» (9). «Большая игра», «великий поединок», «грандиозное приключение», «продолжение школьных спортивных игр». «нечто вроде большого матча» — подобные ассоциации. пронизывающие как пропагандистские материалы, так и корреспонденции и наблюдения рядовых участников событий, свидетельствуют не только о наивных романтических иллюзиях. но и о стремлении приспособить неожиданную экстремальную ситуацию к уже устоявшейся системе образов.

Уподобление военного дела спорту имело глубокие корни в британском менталитете. На протяжении веков служба в гвардейских полках, охота и спорт были основными способами времяпрепровождения английской аристократии, и именно из кавалерии — самого аристократического рода войск — выходили военные лидеры страны, склонные как в войне, так и в политике оперировать категориями игры в поло и охоты на лис. Победитель Наполеона герцог Веллингтон как-то заметил, что победа при Ватерлоо была одержана на крикетных полях Итона. И действительно, военная система Англии в течение долгих лет отдавала явное предпочтение питомцам Итона, Хэрроу, Шрусбери и других закрытых школ. Эти образцовые «фабрики джентльменов» поставляли в армию людей, которые, с точки зрения традиционных военных. обладали всеми необходимыми для идеального офицера качествами — лояльностью. привычкой к дисциплине, тренированным характером, готовностью к лидерству и хорошей физической подготовкой (спортивные тренировки занимали едва ли не ведущее место в списке предметов в этих учебных заведениях).

Этих качеств было вполне достаточно для армии, придерживающейся традиционалистского и любительского статуса, и, в принципе, та мораль. которая гам исповедовалась, за исключением некоторых кастовых особенностей и степени муштры, во многом копировала мораль публичной школы, а столь ревностно культивируемый военными esprit de corps напоминал дух школьной спортивной команды. Показательно поэтому, что уже во время Великой войны, когда возник дефицит офицеров, диплом публичной школы по-прежнему являлся главным критерием получения звания, то есть по-прежнему считалось, что офицер должен быть джентльменом прежде всего.

Казалось бы, в течение XIX в., с успехами индустриализации и торговли, выведшими средние классы на ведущие позиции в общественной жизни, «джентльменство» и «любительство» должны были быть принесены в жертву в пользу прагматизма, здравого смысла и профессиональной компетенции. Однако в силу целого комплекса факторов джентрифицированный образец, напротив, распространился на другие социальные слои, придав британской культуре выраженный антимодернистский оттенок, а культурные ценности индустриального общества так и не вытеснили ценностей аристократии. К концу XIX в. этот антимодернизм явственно проступал на политическом уровне, воплощаясь в тактике «сдерживания чрезмерного технического прогресса» и сопротивления инновациям. На массовом же, бытовом уровне это выражалось в повсеместном увлечении сельской местностью, садоводством и здоровым образом жизни (10). Таким образом, постепенно спортивный досуг перестал быть привилегией аристократии. С середины XIX в. гольф и в особенности крикет, с которого. собственно, и началось деление на профессионалов и любителей. получили широкое распространение в средних классах, привнося в их жизнь буколические ассоциации и ностальгию по «старой добро!! Англии». И уже совсем массовое признание в поздневикторианское и эдвардианское время приобрели футбол, регби и бокс, благодаря доступности и простоте правил.

Этот спортивный бум следует рассматривать не только как вполне естественную защитную реакцию общества на технократические процессы, но и как важнейшее средство социализации. Co времён педагога и общественного деятеля Томаса Арнольда, реформировавшего систему закрытых школ и впервые обратившего особое внимание на спортивные игры, культивирование «атлетизма» превратилось в одну из важнейших характеристик английской системы образования, на разных уровнях копировавшего идеал «публичной школы».

Арнольдианская концепция «мускулистого христианства», сочетавшего «античное телесное совершенство» и дух «христианского воина», имела сторонников не только в Англии. Но если в Германии одними из главных пропагандистов этой идеи являлись военные структуры и упор делался в основном на приобретение «мощи» и «силы», то в Англии эту роль играли спортивные лиги и ассоциации футбола и крикета, требовавшие от своих членов «честного соперничества» (chivalry, fairness). По сути дела, спорт провозглашался «школой нации», ибо подразумевалось, что коллективные игры. сочетавшие в себе личное соперничество и командный дух, способствуют воспитанию характера отдельного индивида и одновременной интеграции его в группу — будь то спортивная команда, локальное сообщество или нация в целом. «Атлетизм — важный оплот конституции. Он никак не связан с нигилизмом, коммунизмом и всеми остальными «измами», которые ведут к беспорядкам в обществе»(11), — писал в 1888г. известный крикетный обозреватель Чарльз Бокс. Таким образом, спортивная мораль стала выполнять важную интеграционную функцию — оперируя более понятными для рядового, подчас необразованного члена общества терминами и категориями, она представляла собой упрощенную проекцию морали гражданской.

Каковы же основные принципы этой универсальной морали? Вот как характеризуют ее иностранные наблюдатели. «Играй игру! (Play the game!) Играй сё честно, в соответствии с правилами, со всеми вместе, полностью проявляя себя и других: работай терпеливо и честно за свою команду: держи рот закрытым; не жалуйся, если тебе подбили глаз, — первое правило в боксе; сохраняй в трудной ситуации юмор и доброжелательный тон»(12). — свидетельствует французский корреспондент. «Не бей лежачего, не пользуйся недозволенными приемами, веди игру по правилам, отстаивай товарища, сохраняй выдержку и спокойствие, как бы жестоко ни отделал тебя противник, оставайся джентльменом до, во время и после боя. Таковы основные нравственные масштабы, которые для Томми неопровержимы и которыми он проверяст правильность всех остальных общепризнанных нравственных предписании, начиная с уголовных и гражданских законов и кончая десятью заповедями» (13), — с явной симпатией пишет русский журналист.

Увлечение спортом настолько пронизало все сегменты британского общества, что для многих оттеснило на задний план интерес к политике и собственно к «общественной жизни» — персоналии спортивных звезд зачастую пользовались большей популярностью, чем политические деятели. В 1904 г. Г.К. Честертон саркастически заметил, что знаменитый крикетист Фрай «олицетворяет англичан лучше, чем мистер Чемберлен» (14). Подобная аполитичность и «праздность» серьезно заботила консервативные круги, встревоженные «немецкой угрозой» и в связи с этим развернувшие агитацию в пользу реформ армии и введения если не конскрипции, то хотя бы элементарной военной подготовки.

До 1914г. английский обыватель охотно читал о подвигах Томми Аткинса и офицеров-джентльменов в колониальных войнах и в Бурской кампании, но не спешил присоединиться к армии. Однако с началом Первой мировой войны отклик на призыв «Вы нужны королю и стране!» был настолько велик, что в первые месяцы военные власти едва справлялись с потоком добровольцев. Вплоть до конца войны английский фронт был в значительной степени укомплектован именно волонтёрами. По данным военной статистики, за 15 месяцев с августа 1914г. по январь 1916 г. в армию записалось 2466719 человек, а за 34 месяца с января 1916г., когда, наконец, был принят Билль о всеобщей воинской повинности, по ноябрь 1918г. было мобилизовано 2504 183 человека (15). Простой подсчёт показывает, что в среднем добровольческая система обеспечивала вдвое большее количество потенциальных солдат в месяц, чем впоследствии конскрипция. Конечно. мотивы, приводившие рядовых граждан на вербовочные пункты, не ограничивались «чувством долга» или патриотическим порывом, каким бы сиюминутным или глубоко прочувствованным он ни был. Воздействие пропаганды, давление общественного мнения, экономические обстоятельства, семейные традиции, наконец, просто подражание другим или наивное стремление избавиться на некоторое время от рутины мирной жизни — все эти факторы играли важную роль. Но нельзя отрицать и то, что для многих людей. зачастую весьма далёких от «большой политики» и несведущих в области международного права, сам акт выступления на стороне обиженной и слабой Бельгии мог явиться манифестом истинно спортивного поведения. Характерно, что впоследствии многие из специально опрошенных выживших участников войны, присоединившихся к массовому отклику в первые два года, вообще затруднились вразумительно ответить, почему они так поступили (16). И это вполне понятно с точки зрения «истинной» спортивной морали, поскольку основным содержанием её является не причина и следствие, а стиль и процесс.

Неудивительно поэтому, что спортивные клубы и ассоциации играли ведущую роль в рекрутской кампании, в результате чего были созданы специальные спортивные батальоны — боксёров, футболистов, крикетистов, а всего только к концу 1914 г. около 1000000 волонтёров прошли через эти организации (17). Наряду с вербовкой спортсменов в тылу развернулась широкая кампания против профессионального спорта, особенно против столь распространившихся на рубеже веков зрелищных видов — гребли, бокса. футбола, скачек и т.д. Были запрещены официальные соревнования и распущена Футбольная лига, и это вполне объяснимо, поскольку «боление» за свою команду и букмекерство отвлекали людские и финансовые ресурсы от нужд обороны. На фронте же, напротив, спорт всячески поощрялся. В источниках можно найти немало свидетельств «спортивности» английского солдата — стремления каждую свободную минуту играть в футбол, неважно чем — мячом или консервной банкой, описание соревнований между полками, спортивные календари, упоминания о захваченном с собой спортивном снаряжении — клюшках для гольфа. боксерских перчатках, футбольных мячах, привязанных к ранцам, и т.д.

Осенью 1914г. был сформирован футбольный батальон (17-й батальон Мидлэссекского полка). Сначала он базировался в Англии и использовался только для нужд вербовочной кампании, участвуя в показательных матчах по всей стране. В перерывах между таймами игроки взывали к патриотизму зрителей. В ноябре 1915 г. Военное министерство решило, что необходимо поднять мораль войск на Западном фронте, и батальон был отправлен во Францию, где только изредка участвовал в военных операциях, большую часть времени проводя в матчах с другими полками. В июле 1916 г. во время кампании на Сомме в связи с дефицитом людей и «для примера» это соединение было отправлено в бой и понесло большие потери. В декабре 1916 г. батальон футболистов принял участие в очередном дивизионном кубке, и если прежде он побеждал своих противников со счетом, выражавшимся двузначными числами, то теперь он смог выиграть у 34-й бригады только со счетом 2:1 (18). Это указывает не только на размывание прежнего состава профессиональных игроков, но и на ту квалификацию в этом виде спорта, которую приобрели в ходе войны другие полки.

«Одержимость футболом» порой принимала довольно неоднозначные формы. Так, в начале 1915г. в Магдебурге, в лагере военнопленных, несколько молодых английских офицеров были приговорены к заключению в карцере за то, что играли в футбол булкой черного хлеба. Вполне понятно, что немцами подобная забава была воспринята как неслыханное неприличие, тем более, что оно проистекало от военных. В английской же «Таймс», перепечатавшей эту историю из берлинской газеты, такое поведение, правда, с известными оговорками, было представлено как проявление неукротимого духа Томми Аткинса (19). Безусловно, спортивные игры обеспечивали возможность психологической и физической разгрузки, но известны случаи, когда спортивный фетишизм доходил до крайностей. Так, некоторые офицеры заставляли своих солдат делать дрибблинг во время атаки и даже предлагали награды тому, кто первый забросит мяч во вражеский окоп (20).

Подобное внимание к внешним атрибутам спортивного комплекса было особенно заметно на первой стадии войны, когда ещё было живо представление о честном поединке, где победа определяется силой характера. ловкостью и физическим превосходством. В сочетании с присущей британской нации уверенностью в собственной исключительности это давало повод пригласить и противника относиться к этому конфликту как к спортивному состязанию. «Давайте, джентльмены, сразимся в честном поединке, отбросив злость и ярость как можно дальше. Да будет ясно, даже если мы не выиграем. то для всех будет лучше доиграть до конца. После чего, вернувшись домой, мы все станем умнее, прозорливее и добрее друг к другу в результате перенесенных страданий. Вперёд, джентльмены! Вы верите, что Бог призвал вас нести немецкую культуру по свету. А мы верим, что Бог на стороне Англии. Что же, давайте сразимся. Вы за святого Михаила, мы за святого Георгия, и да будет Бог с нами обоими!» — писал популярнейший писатель Джером К. Джером в либеральной «Дейли Ньюс», призывая относиться к этой войне как к «величайшей игре из всех» (21).

Пропагандистская риторика не была близка многим рядовым участникам войны. однако спортивные категории, часто используемые в пропагандистских материалах, легко находили отклик у обывателей. «Странный мы все-таки народ. Чтобы француз заинтересовался боксом, надо внушить ему, что на карту поставлена его честь. Чтобы англичанин заинтересовался войной, скажите ему, что она похожа на матч по боксу. Скажите нам, что гунн — варвар, и мы вежливо согласимся с вами. Но скажите, что он плохой спортсмен, и вся Британская Империя ополчится против него» (22), — рассуждает один из героев романа Андре Моруа «Молчание полковника Брэмбла»,

повествующего о жизни обычного английского полка в годы первой мировой во Франции. Нелишне заметить, что автор, создавший это произведение в 1921 г., долгое время служил переводчиком на английском участке фронта и знал настроения своих персонажей не понаслышке. «Большое поле. На одном конце его выстроилась одна партия, на другом — другая. По данному знаку обе партии начинают состязание и загоняют друг другу голы, пока одна из них не скажет: «Сдаюсь»! Тогда третейский судья, — одни зовут его Провидением, другие — нейтральными державами, третьи — ещё каким-то мудрёным словом (не всё ли это равно для Томми?) — объявляет состязание оконченным и выдаёт приз победителю», — не без гротеска рисует представление британского солдата о политической ситуации русский наблюдатель (23).

Этика игры прежде всего предусматривала соблюдение правил и адекватную реакцию со стороны противника. Среди немцев признанные английские виды спорта не пользовались столь массовой популярностью. Тем не менее многие британцы, побывавшие в Германии в предвоенные годы, обращали внимание не только на проявления немецкого милитаризма, но и на весьма своеобразную пропаганду футбола — националистически настроенная профессура в университетах убеждала своих студентов активнее приобщаться к этой игре, чтобы впоследствии лучше воевать с англичанами, «когда придёт время» (24), то есть определённые представления о том, как должно вести игру, ожидались и от немцев.

Однако события на фронте с первых же дней приняли такой оборот, который заставил распроститься с иллюзиями о рыцарстве и правилах. Применение оружия массового поражения, прежде всего скорострельных пушек, пулемётов и отравляющих газов, использование на суше дальнобойной морской артиллерии, неприятности окопной жизни — всё это никоим образом не соответствовало «честному поединку». «По вине гуннов война перестала быть игрой джентльменов… Мы и думать не могли, что на земле могут существовать подобные хамы. Обстреливать из пушек открытые города! Да ведь это же так же непростительно, как, скажем, ловить форель на червяка или убить лисицу выстрелом из ружья» (25), — грустно размышляют персонажи А. Моруа. Умело подаваемые пропагандой немецкие «жестокости» по отношению к гражданскому населению и пленным и явно «нечестные» уловки типа зафиксированных зимой 1914-1915 гг. попыток вытеснить англичан с позиций при помощи взорванных шлюзов и специально направленных шлангов, заливавших без того размокшие окопы грязной жижей (26), также не стыковались со спортивным идеалом.

Одним из самых ярких и последних проявлений демонстративного спортивного духа можно назвать известное несанкционированное Рождественское перемирие 1914г., охватившее почти весь Западный фронт. Заключение длительных перемирий было одним из традиционных правил войны — это было в порядке вещей и во время Наполеоновских войн, и во время Крымской кампании. Даже во время конфликта с бурами, который во многом явился прообразом модернизированных войн XX в., происходили подобные случаи, а однажды английский майор Пайн-Коффин даже пригласил бурского генерала П. Бота на рождественский ланч (27). В декабре 1914 г. это правило было соблюдено в последний раз. О массовом стихийном прекращении военных действий в канун Рождества, причём в явно позитивном духе, сообщали все газеты и фронтовые корреспонденции. Одни видели в этом олицетворение старинных принципов, другие — гуманность и здравый смысл, способный остановить войну, которая становилась всё более ужасной. Но гораздо показательнее другой факт — почти все источники упоминали о некоем импровизированном футбольном матче между немцами и англичанами на ничейной полосе. При этом, хотя приводятся варианты финального счета, нет прямых свидетелей, а повторяемые на разные лады рассказы об этой необычной баталии основывались на слухах о том, что этот матч имел место «где-то на соседнем участке фронта». Однако даже само существование таких слухов, допускающих возможность подобного события, говорит об определённых ожиданиях.

По мере того, как война приобретала позиционный характер и превращалась в «механизированное убийство», декларативные, внешние стороны спортивного кодекса становились по меньшей мере бессмысленными, хотя по-прежнему в письмах и фронтовых корреспонденциях можно было встретить лексику из спортивного вокабуляра. «Это был хороший спорт и большая удача» (28), — сообщает в августе 1916г. домой лейтенант-авиатор, описывая своё участие в воздушном бою. «Возбуждение, которое испытываешь перед атакой, ни с чем не сравнимо. Единственная вещь, которая чем-то похожа на это, — это последние минуты перед началом большого школьного матча» (29), — пишет брату молодой лейтенант летом 1917г. «Хорошая игра», «меткий удар», «удачная охота» и т.д. — подобные оценки успешных операций фигурируют в переписке вплоть до конца войны, особенно среди офицеров. Одно из самых известных произведений

мемуарной литературы о Великой войне так и называется: «Воспоминания охотника за лисами» («Memoirs of a Fox-Hunting Man»). Примечательно, что автор — известный тогда поэт и литературный критик, известный под псевдонимом Зигфрид Сассон, эстет и джентльмен, в 1914 г. пошёл в добровольцы. зарекомендовал себя блестящим офицером, летом 1917г. написал известный протест против войны в «Таймс», вызвавший шок среди литературных кругов и общественности, и тем не менее оставался на службе и имел репутацию героя вплоть до демобилизации.

Co второй половины 1916 г. окончательно формируется тот имидж Великой войны, который теперь знаком каждому школьнику. Невиданные масштабы военных действий, огромные жертвы, не приведшие к адекватным результатам, способствовали появлению пессимистических настроений, отчужденности и т.д., которые принято связывать с так называемым «поворотом к миру». Об этой усталости и разочаровании, обусловленных долговременным нахождением в экстремальной ситуации, было много сказано как в исторической литературе, так и в беллетристике. Однако было бы большой ошибкой напрямую отождествлять эти явления с упадком морального духа в войсках — факт чрезвычайно высокой дисциплины и лояльности британской армии в годы Первой Mировой является общепризнанным в историографии.

Несомненно, важную роль в поддержании этой дисциплины играли карательные органы: если в начале войны в британской армии один военный полицейский приходился на 3306 человек, то к 1918 г. это соотношение стало выражаться как 1:291 (30). До 1914г. смертная казнь за воинские преступления применялась крайне редко, даже в условиях действующей армии. Уже в сентябре 1914 г. двое рядовых были расстреляны за дезертирство, а всего за годы войны было казнено 304 человека. из которых 265 — за дезертирство, 17 и 19 — за трусость и убийство соответственно, остальные — за неподчинение и оставление поста (31). В сопоставлении с почти пятимиллионным составом армии это количество ничтожно.

Одной из характерных особенностей британской армии во Франции являлась отмеченная многими авторами необычная no сравнению с континентальными войсками численность и активность офицерства, в особенности низших чинов: в то время как в Германии на 1 батальон приходилось по 8-9 офицеров, в Англии это количество доходило до 25. Рядовой же состав, укомплектованный преимущественно выходцами из низших и низших средних классов, для которых в эдвардианское время культура «уважения и почтения» составляла одну из органических черт мировоззрения, выказывал чрезвычайно высокий уровень доверия своим командирам, поскольку те честно делили с ними все трудности окопной жизни. Другими словами, английские солдаты продолжали идти в бой, потому что их продолжали вести за собой (32).

Безусловно, патерналистская, чуть ли не семейная модель управления людьми, привнесенная из системы публичных школ, являлась важным фактором лояльности и субординации в войсках, которые состояли преимущественно из гражданского населения. Однако никакие внешние стимулы, будь то принуждение или личный пример, не в состоянии обеспечить функциональную устойчивость носителей морали в долговременной экстремальной ситуации, если в самой этой морали не присутствуют гибкие и универсальные категории, приспособляемые к разнообразным условиям.

С приобретением опыта в новых и неожиданных реалиях восприятие и оценка войны кардинально изменились: «бойня», «бессмысленное убийство», «истребление сливок нашего общества», «отвратительно, что всё моё время посвящено тому, чтобы убивать немцев, которых я вовсе не хочу убивать». «зверское убийство», «жертвы, понесённые абсолютно ни за что» — по прочтении писем, написанных английскими офицерами в 1916-191 7 гг., складывается впечатление, что большинство из них активно ненавидело военное дело, а некоторые даже состояли в рядах пацифистских организаций типа Союза демократического контроля (33). Однако это не мешало им оставаться лояльными и продолжать делать своё дело. «Война безжалостна, и я питаю отвращение к ней. Но поскольку невозможно было не вступить в неё, не потеряв престижа или даже ещё более худших последствий, то нам надлежит довести её до успешного завершения. Конечно, это потребует жертв, но это всё входит в игру» (34), — подобные высказывания встречаются весьма часто. По свидетельствам очевидцев, в английской армии и на флоте «никогда не было и намека того мятежного «пораженчества» («defaitisme»), которое повергло в руины Россию, Германию и Австрию и угрожало Франции и Италии; англичане не хотели войны, она нравилась им меньше, чем они ожидали, но они намеревались довести её до конца» (35).

Борьба до конца являлась одним из ключевых моментов спортивной этики, но правила игры изменились. Понятие «противник» приобрело более абстрактный характер — в условиях окопной войны люди иногда месяцами находились на передовой, так и не встретив ни разу врага «лицом к лицу» и не проверив его боевые качества. В то же время представления о лояльности, чести и чувстве долга, в мирное время обычно прилагаемые к «нации» и «государству», под влиянием специфики фронтовой жизни становились более конкретными и приземленными и ассоциировались с фронтовыми товарищами, полковым сообществом и задачами, которые ставило начальство. В этих условиях игровой кодекс стал в большей степени проецироваться на самих себя, мобилизуя внутренние ресурсы характера, то, что в викторианские времена называлось «стержнем» («соre» or «bottom») -терпение, спокойствие, стойкость к лишениям и хладнокровие. Именно эти качества были главными продуктами британской системы спортивного воспитания, и в значительной степени именно они, в сочетании с усилившимся в экстремальной ситуации коллективистским духом принадлежности к команде, обеспечивали готовую индивидуальную стратегию выживания, которая оказалась более эффективной, чем чисто дисциплинарные военные методы. Таким образом, основной акцент в этой «военной» морали был сделан не на сугубо военные, а на цивильные ценности, и в результате, вступив в войну в виде импровизированного гражданского войска, британская армия закончила сё, будучи самой дисциплинированной и лояльной военной организацией среди всех остальных участников.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. См.: Eksteins M. Rites of Spring. The Great War and the Birth of Modem Age. — London-New York-Toronto, 1989. P. 100-101.2. См.: Cunningham H. The Volunteer Force. London, 1976. P. 33, 46; Summers A. Militarism in Britain Before the Great War//History Workshop, 1972. №2. P. 109-112.3. См.: Moran. Lord. The Anatomy of Courage. London, 1945. P. 184; Bourne J. Britain and the Great War. — London. 1989. P. 218; Keegan J. Face of Battle. — London, 1976. P. 226; Winter D. Death\’s Men: Soldiers of the Great War. — London, 1977. P. 2004. См.: Traverse T. The Hidden Army: Structural Problem in the British Officer Corps, 1900-1918 //Journal of Contemporary History. 1982. Vol. 1. P. 523-544: Keegan J. Op. cit. P. 277- 279.5. The Times. 1914. Dec. 30.6. См.: Phillips G. The Diehards: Aristocratic Society and Politics in Edwardian Eng-land. — Cambridge, 1979. P. 97-102.7. The Times. 1915. April 30.8.См.: Turner E.S. Gallant Gentlemen: A Portrait of the British Officer (1600-1956). London, 1956. P. 277.9. The Times. 1914. Dec. 1.10. См.: Wiener M. British Culture and the Decline of Industrial Spirit. 1850-1980. Cambridge, 1980. P. 11-21.11. Цит. пo: Walvin J. Leisure and Society, 1830-1950. London, 1978. P. 85. 12. Chevrillon A. Britain and the War. — London-New York, 1916, P. 109. 13. Вольский С. Английский солдат//Ежемес. журн. 1915. № I. C. 123.14. Цит. пo: Read D. Edwardian England, 1901-1915. — London, 1972. P.53.15. См.: Bourne J. Op. cit. P. 183.16. См.: Summers A. Op. cit. P. 105.17. См.: Walvin J. Op. cit. P. 129.18. См.: Eksteins M. Op. cit. P. 125-126.19. The Times. 1915. Jan. 19. 20. См.: Fussel P. Great War and Modem Memory. — Oxford, 1977. P. 27.21. The Daily News and Leader. 1915. Jan. 5.22. Mopya A. Полковник Брэмбл и его друзья. — М., 1992. С. 6.23. Вольский С. Указ. соч. С. 125.24. Wallaces. War and the Image of Germany: British Academics. 1914 1918. -Edin-burgh. 1988. P. 15.25. Mopya A. Указ. соч. С. 6.26. См.: Eksteins M. Op. cit. P. 102-103.27. См.: Winter D. Op. cit. P. 217.28. Letters from Two World Wars (Ed. E. Sanger). — London, 1993. P. 49. ..29. War Letters of Fallen Englishmen (Ed. L. Housman). — London, 1930. P. 159.30. См.: Brereton A. The British Soldier. A Social History from 1661 to the Present Day. — London, 1986. P. 128.31. См.: Babington A. For the Sake of Example. Capital Court Martials, 1914-1919. — London, 1983. (Appendixes I and II).32. См.: Bourne J. Op. cit. P. 221-222; Winter D. Op. cit. P. 230-236; Parker P. The Old Lie: The Great War and the Public School Ethos. — London, 1986. P. 175-178; Sheffild G. Officer-Men Relations. Discipline and Morale in the British of the Great War //Facing Armageddon. — London, 1996. P. 412-413: Ferguson N. Pity of War: Explianing World War I. — London-New York, 1999. P. 346-347.33. Letters From the Front (Ed. J. Laffin). — London, 1973. P. 94, 70; War Letters of Fallen Englishmen. P. 83, 121, 140, 143.34. War Letters of Fallen Englishmen… P. 157.35. Edmonds Ch. A Subaltern\’s War. — London, 1929. P. 205

Человек и война. Война как явление культуры. Москва, АИРО-ХХ, 2001. Стр. 82-97.