Теперь вы, возможно, захотите услышать о моих собственных приключениях во время этого ужасного сражения. Много раз, подвергаясь опасности, особенно во второй день, когда артиллерия противника сосредоточила свой огонь на карете маршала Массена, и мы оказались, буквально, под градом ядер, которые сразили многих вокруг меня, мне посчастливилось не быть раненым. Не менее серьёзная опасность угрожала мне, когда австрийская кавалерия прорвалась и обратила в бегство дивизию Буде, а маршал послал меня к этому генералу в самую гущу 10000 бегущих солдат, которых рубила кавалерия. Еще не раз я был в опасности, когда должен был, доставляя приказы, проезжать мимо горящих хлебов. Окольными путями мне удавалось спастись от пламени, но все равно приходилось ехать по полям, где горячая зола от сгоревшей соломы обжигала ноги лошади. Две из моих лошадей на какое-то время оказались никуда не годными из-за полученных таким образом ран, а третья испытывала такую боль, что едва не сбросила меня в полусгоревшую солому. Однако, мне удалось пройти через все без серьёзных происшествий, но хотя сам я не пострадал, со мной произошла неприятная история, имевшая плохие последствия. На второй день сражения я оказался в почти безнадёжной ситуации с Массена. Произошло следующее. Маршал послал меня с поручением к императору, с большим трудом я добрался до него и вернулся назад, проскакав галопом более трех лье по все еще тлевшей золе. Моя лошадь, загнанная, с обоженными ногами, не могла более идти, когда я подъехал к Массена и нашел его в большом затруднении. Его корпус отступал перед правым флангом противника вдоль Дуная, а пехота дивизии Буде, разбитая австрийской кавалерией, которая беспощадно рубила саблями, в беспорядке бежала через равнину. То был самый критический момент сражения. Из своей кареты маршал мог видеть грозящую опасность и спокойно отдавал распоряжения, чтобы сохранить порядок в трех пехотных дивизиях, которые еще не были разбиты. С этой целью он был принужден посылать так много адъютантов к своим генералам, что у него не осталось ни одного, кроме его сына Проспера Массена, молодого лейтенанта. В этот момент он увидел, что беглецы из дивизии Буде направляются к трем все еще сражавшимся дивизиям и вот-вот вольются в их ряды, увлекая их за собою в беспорядочном бегстве. Дабы предотвратить эту катастрофу, маршал хотел приказать генералам и офицерам направить поток бегущих к острову Лобау, где разрозненные войска найдут надежное укрытие за мощной артиллерией. Это было опасное задание, поскольку существовала вероятность того, что адъютант, попавший в эту охваченную паникой толпу, будет атакован кавалеристами противника. Маршал не решался подвергнуть собственного сына такой опасности, но рядом не было другого офицера, а приказ, несомненно, должен быть доставлен.
Я прибыл как раз в нужный момент, чтобы избавить Массена от мучительной дилеммы, так что, не дав мне времени перевести дух, он приказал мне броситься навстречу опасности, от которой оберегал собственного сына; но, видя, что моя лошадь едва держится на ногах, он одолжил мне одну из своих, которых вел ординарец. Я слишком чтил воинский долг, чтобы не знать о том, что генерал не обязан следовать очередности, которую его адъютанты установили между собою для выполнения поручений, сколь бы ни велика была опасность; командующий волен выбрать любого офицера, которого он считает наиболее подходящим для выполнения его приказов. Итак, хотя Проспер за весь день не выполнил ни одного приказа, и хотя была его очередь, я промолчал. Даже могу добавить, что моё самолюбие помешало мне угадать истинный мотив маршала, отправляющего меня с трудным и опасным поручением, которое должен был выполнять другой; я был горд оказанным мне доверием. Но Массена вскоре разрушил мои иллюзии, произнеся льстивым тоном: "Вы понимаете, мой друг, почему я не посылаю моего сына, хотя очередь его; я боюсь, что его убьют. Вы понимаете? Вы понимаете?" Мне следовало бы прикусить язык, но, возмущённый столь откровенным эгоизмом, я не мог удержаться от ответа, причем, в присутствии нескольких генералов: "Маршал, я находился под впечатлением, что мне предстоит исполнить мой долг; мне жаль, что вы рассеяли моё заблуждение, поскольку теперь я прекрасно понимаю, что, будучи вынужденным послать одного из ваших адъютантов на почти верную смерть, вы предпочитаете, чтобы им стал я, а не ваш сын, но, я полагаю, вы могли бы избавить меня от столь жестокой откровенности". И, не дожидаясь ответа, я во весь опор поскакал к дивизии Буде, которую кавалеристы противника подвергли беспощадной резне. Отъезжая от кареты, я слышал, что между маршалом и его сыном начался спор, но шум сражения и скорость, с которой я помчался, помешали мне уловить их слова. Их смысл, однако, вскоре стал ясен, поскольку едва я достиг дивизии Буде и стал делать все, что в моих силах, чтобы направить обезумевшую толпу к острову Лобау, как заметил возле себя Проспера Массена. Храбрый юноша, возмущенный тем, что его отец подверг меня опасности, желая оградить его, воспользовавшись сумятицей, ускользнул, чтобы последовать за мною; "Я хочу, - сказал он - по крайней мере, разделить опасность, от которой я должен был вас избавить, если бы слепая любовь моего отца не сделала его несправедливым по отношению к вам, когда была моя очередь ехать". Благородная прямота молодого человека была мне приятна; на его месте я желал бы поступить подобным образом. И все же я бы предпочел, чтобы в столь критический момент он был бы где-нибудь подальше, поскольку никто, не видевший этого собственными глазами, не может реально представить себе массу разбитой пехоты, неотступно преследуемой кавалерией. Кавалеристы и уланы вносили опустошение в толпу обезумевших людей, которые в панике бежали вместо того, чтобы сгруппироваться и защищаться штыками, что было бы более удобно и безопасно. Проспер Массена был очень смел и ни коим образом не обескуражен опасностью, хотя в этом хаосе мы ежеминутно оказывались лицом к лицу с кавалеристами противника. Моё положение становилось критическим, так как передо мною была тройная задача. Во-первых, парировать удары, нацеленные на молодого Массена, который никогда не учился фехтованию и пользовался своим оружием неуклюже; во-вторых, защищаться самому и, наконец, суметь обратиться к нашим деморализованным войскам с целью заставить их понять, что они должны двигаться в направлении к острову Лобау, а не к дивизиям, которые все еще были в развернутом строю никто из нас двоих не был ранен, так как, когда австрийские кавалеристы поняли, что мы полны решимости отчаянно защищаться, они оставили нас и сосредоточили своё внимание на, не оказывавших сопротивление, пехотинцах.
Когда войска дезорганизованы, солдаты, подобно овцам, бросаются вслед бегущим впереди товарищам, и поэтому, как только я передал приказ маршала нескольким офицерам, и они прокричали своим людям бежать к острову, поток беглецов устремился в указанном направлении. Наконец, я нашел генерала Буде, и ему удалось под прикрытием наших пушек сплотить свои войска. Таким образом, моя задача была выполнена, и нам с Проспером пора было возвращаться к маршалу. Но в своём стремлении избрать наикратчайший путь я опрометчиво поехал близко от группы деревьев, за которыми расположились несколько сотен австрийских улан. Они неожиданно атаковали нас, когда мы во весь опор мчались к линии французской кавалерии, бывшей на нашем пути. Но наша скорость была недостаточно велика, поскольку эскадрон противника почти настиг нас и был настолько близко, что на мгновение я подумал, что нас убьют или возьмут в плен. Но с приближением наших уланы развернулись; все, кроме одного офицера, который, будучи прекрасным наездником, желал во что бы то ни стало подстрелить нас. Одна пуля попала в шею лошади Проспера, и животное, резко вскинув голову, забрызгало лицо молодого Массена. Я подумал, что он ранен и приготовился защищать его, когда нас встретили передовые колонны французского полка. Нацелив свои карабины на австрийского офицера, они уложили его на месте, когда он разворачивался, чтобы ускакать.
Затем Проспер и я вернулись к маршалу, который при виде сына, покрытого кровью, вскричал от горя. Но, убедившись, что тот не ранен, он дал волю своему гневу и в присутствии нескольких генералов, своих адъютантов и двух дежурных офицеров императора резко выбранил своего сына, закончив свою проповедь словами: "Кто приказал тебе ехать и совать голову в эту свалку, ты, молодой идиот?" Ответ Проспера был во истину возвышенным: "Кто приказал мне? Моя честь! Это моя первая кампания, я уже лейтенант и член ордена Почётного Легиона; я получил несколько иностранных орденов, но до сих пор не сделал ничего, чтобы заслужить их. Я хотел показать моим товарищам, армии и Франции, что, если судьба не наделила меня военным талантом моего прославленного отца, я, по крайней мере, из-за своей храбрости достоин носить имя Массена". Видя, что благородные чувства его сына встретили одобрение всех присутствующих, маршал ничего не ответил, но сосредоточил свой гнев на мне, обвиняя меня в том, что я увез его сына. Тогда как, напротив, его присутствие было большой помехой для меня. Два дежурных офицера рассказали в штабе о сцене между маршалом и его сыном, Наполеон узнал об этом и, оказавшись в тот вечер в Леопольдау, послал за Проспером и сказал ему, дружески потрепав за ухо: "Хорошо, очень хорошо, мой дорогой мальчик, именно так молодые люди, вроде тебя, должны начинать свою карьеру".
Затем, повернувшись к маршалу, он сказал тихо, но достаточно громко для того, чтобы его смог услышать генерал Бертран, который и рассказал мне об этом: "Я люблю своего брата Луи не меньше, чем вы своего сына; но, когда он был моим адъютантом в Италии, он исполнял свой долг наравне с другими, когда наступал его черед, и я не решился бы дискредитировать его, подвергая опасности одного из его товарищей вместо него". Этот упрек императора вдобавок к ответу, который я по глупости дал Массена, естественно, еще более настроил его против меня. С того дня он никогда больше не обращался ко мне на "ты", и, хотя внешне он относился ко мне хорошо, я знал, что недовольство останется, и вы увидите, что я не ошибался.
Никогда более австрийцы не сражались с такой энергией, как при Ваграме, их отступление восхищало своим спокойствием и строгим порядком. Они, несомненно, имели преимущество, по указанным мною причинам, оставить поле боя без преследования; но я не могу объяснить причины, но которым Наполеон медлил с преследованием их на следующее утро. Было сказано, что, поскольку перед ним были дороги на Богемию и Моравию, император ждал результатов разведки, чтобы знать, какими силами располагает эрцгерцог на каждой из дорог. Однако разведчики могут дать очень неполную информацию, поскольку арьергард противника очень скоро останавливает их, и они ничего более увидеть не могут. Поэтому драгоценное время было потрачено впустую; мы видели, как колонны противника маршем уходят по обеим дорогам, и должны были начать преследование на рассвете 7-го по одной из них. Как бы то ни было, император не начинал преследование до 2-х пополудни и сам проехал не более трех лье, остановившись на ночь в замке Фолькерсдорф, из которого два предыдущих дня император Австрии наблюдал за сражением. Генерал Вандамм был оставлен командующим в Вене, генерал Рейнье - на острове Лобау, Удино - в Ваграме, а Макдональд - в Флоридсдорфе. Укрепив, таким образом, свой тыл, Наполеон послал Мармон и Даву в погоню по дороге на Моравию, а Массена - по дороге на Богемию. Итальянская армия и гвардия двигались маршем между двумя этими дорогами, готовые оказать поддержку, когда потребуется.
Более сильная часть австрийской армии была на дороге в Богемию. Эрцгерцог хорошо использовал ночи 6-го и 7-го, что позволил ему Наполеон, и повозки его обоза были вне нашей досягаемости. Покинув поле битвы, мы столкнулись с разведчиками арьергарда противника в ущелье Ланген-Энцерсдорф, длинном и узком проходе, который стал бы фатальным для эрцгерцога, если бы в предыдущий день мы смогли оттенить его к нему. Пройдя его, мы вышли на широкую равнину, в центре которой стоит Корн-Нойбург, маленький, обнесенный стеной город. Здесь арьергард, состоящий из девяти батальонов Хорватских и Тирольских егерей с сильным кавалерийским отрядом и множеством орудий ожидали нас с впечатляющим спокойствием. Несомненно, на войне необходимо проявлять инициативу, особенно в присутствии уже поверженного противника, однако, этому правилу не должно следовать, выходя за пределы благоразумия. Генералы французской кавалерии зачастую проявляют безрассудную храбрость. Здесь они повторили ошибку, совершенную Монбрюном перед Раабом в минувшем июне, когда он не захотел ждать пехоту и, подведя свои эскадроны слишком близко к крепости, понес большие потери от ее артиллерии. Несмотря на этот суровый урок, генерал Брюйер, принявший после Ласалля командование легкой кавалерией корпуса Массена, взяв на себя инициативу, когда мы вышли из ущелья, не стал ждать, пока пехота подойдет и построится на равнине. Развернув свои эскадроны, он двинулся на противника, который оставаясь совершенно спокойным, позволил ему приблизиться на расстояние пушечного выстрела и открыл сокрушительный огонь, под которым генерал понес тяжелые потери. Видя это, Массена пришел в ярость и послал меня к Брюйеру выразить свое недовольство. Я нашел генерала во главе его дивизии под градом ядер достаточно бравым, но сильно взволнованным собственным риском и недоумевающим по поводу дальнейших действий. Если он атакует австрийскую кавалерию, вдвое превосходящую его по численности. То будет разбит. С другой стороны, если он отступит, чтобы выйти из пределов досягаемости и подождать пехоту, было очевидно, что кавалерия противника настигнет его, не успеет он развернуться, и погонит его на наши батальоны, когда те выйдут из ущелья. Единственным выходом было оставаться на месте и ждать пехоту, что было наименьшим из зол, о чем я позволил себе сказать генералу Брюйеру, когда он оказал мне честь, спросив моего совета. Когда я повторил это маршалу, он одобрил, но все еще был в ярости на генерала. Ежеминутно восклицая: "Можете себе представить хоть кого-нибудь, отправляющего своих людей на смерть вот так, ни за что?". Тем временем он поторопил дивизию Леграна и, как только она была сформирована, послал 26-ю атаковать Корн-Нойбург. Местечко взяли, а кавалерия противника была отброшена эскадронами Брюйера, которые опасность атаки предпочитали тому, чтобы находиться под обстрелом артиллерии, что они делали последние полчаса. В рукопашной схватке генерал вел себя, как герой, что не спасло его от строгого выговора маршала.
8-го Массена продолжил преследование, но у нас был лишь незначительный бой. Мы заняли город Штокерау, захватив большие продовольственные магазины, особенно винные, что обрадовало наших солдат. Двигаясь дальше, 9-го армия была остановлена большими силами перед Холлабрюнном. Произошел ожесточенный бой, в котором генерал Брюйер, памятуя о своей ошибке, управлял своей дивизией более благоразумно, но часто подвергал себя опасности и был тяжело ранен. Несчастливый город Холлабрюнн, не успев отстроиться после пожара 1805 г., был вновь обращен в пепел, и вновь многие раненые были погребены под руинами. Противник ретировался с потерями.
Ночью 9-го маршал послал меня с рапортом к императору. Изрядно проехав и часто сбиваясь с пути на проселочных дорогах я застал Наполеона все еще в замке Фолькерсдорф. Его Величество только что узнал о том, что большая часть австрийской армии, оставив Моравию, двигалась маршем в направлении Лаа, чтобы перейти Тайа и в Цнайме воссоединиться с эрцгерцогом. Он спешно послал Мармона в погоню. Сам он 10-го двинулся в том же направлении, в то время как Даву поспешил в Никольсбург и взял его. Я был послан назад к Массена с приказом быстро двигаться к Цнайму, где, как оказалось, противник концентрируется, готовясь вновь дать бой.
В течение 10-го арьергард противника неизменно отступал перед корпусом Массена. После потерь при Холлабрюнн появились признаки некоторого беспорядка, и мы взяли много пленных. В тот же день у нашей сторожевой заставы появился принц Лихтенштайн с парламентерским флагом, чтобы от лица главнокомандующего просить о перемирии. Массена отправил его с одним из своих офицеров к Наполеону, но, когда они добрались до Фолькерсдорфа, император уже отбыл в Лаа, и парламентерский флаг настиг его лишь следующим вечером в Цнайме, - задержка, стоившая многих жизней. Австрийский арьергард, отступавший без боя, оказал сопротивление при нашем вступлении в деревню Гунтерсдорф. Имела место оживленная артиллерийская перестрелка, в ходе которой ядро попало в карету Массена, а другое убило одну из его лошадей. К счастью, маршал покинул ее за 5 минут до этого. Наконец, мы отразили противника и провели ночь у Гунтерсдорфа.
Во время войны необходимы шпионы. Массена использовал в этом качестве двух братьев евреев, очень умных людей, которые для того, чтобы добыть точные сведения и больше заработать, незаметно прокрадывались через колонны австрийцев под видом продавцов фруктов и вина, затем, отойдя в тыл, ждали, когда подойдут французы, и докладывали маршалу. Находясь в Холлабрюнне, тот обещал крупную сумму одному из этих евреев, если к следующему вечеру он сообщит ему о приблизительном "состоянии" сил впереди нас. Соблазненный этой наградой израильтянин, всю ночь, пропутешествовав по проселочным дорогам, добрался до передовых частей австрийской армии и в лесу влез на покрытое густой листвой дерево, откуда он мог обозревать дорогу, оставаясь незамеченным. Когда мимо двигались колонны, он отмечал силу каждой армии в своей записной книжке. Пока он этим занимался, сержант Ягер вошел в лес, чтобы несколько минут отдохнуть, и улегся как раз под тем деревом, на котором сидел еврей. От страха шпион, вероятно, сделал какое-то движение, чтобы лучше спрятаться; записная книжка выскользнула из его рук и упала рядом с сержантом. Взглянув вверх, тот увидел на самой верхушке человека и, прицелившись, приказал ему спуститься. Несчастному еврею пришлось повиноваться, его отвели к австрийскому генералу, который, увидев уличающую записную книжку, заколол его штыком. Он пролежал на дороге несколько часов, пока не подошла французская армия. Как только второй еврей, который в тот момент был с нами, увидел труп брата, то пронзительно завизжал от ужаса, а затем, успокоившись, обыскал карманы мертвого. Ничего в них не обнаружив, он проклял австрийцев за то, что они, по его словам, украли у него деньги, которые имел при себе его брат; и, наконец, чтобы хоть чем-то поживиться, он забрал всю его одежду с целью продать. Этот пример - наглядное свидетельство того, каков характер еврея!
11-го июля, зловещий для меня день, около 10 утра корпус Массена появился перед Цнаймом, а в полулье справа от нас мы могли видеть дивизии Мармона на плато Тезвиц, к которому они подошли по дороге от Лаа на Брюнн. К полудню император и его гвардия были у Цукерханделя, а итальянская армия - неподалеку. Город Цнайм окружен сплошной стеной и стоит на покрытом виноградниками холме, у подножия которого течет р. Тайя и большой ручей, называемый Лишен, который впадает в Тайя ниже Тезвица. Таким образом, холм Цнайм являет собой позицию, укрепленную самой природой, поскольку берега - почти сплошь крутые и скалистые. Местность становится более пологой у деревни Обласс, через которую проходит дорога на Веу, по которой мы прибыли.
Не получив ответа на предложение перемирия эрцгерцог принял решение воспользоваться занятой им хорошей позицией и отважился еще на одно сражение. Соответственно, он выстроил свою армию в две линии, правый фланг первой располагался на Тайя близ Клостербрюк, ее центр - напротив Тезвица, а ее левый фланг простирался до Кукровитца. Вторая линия заняла Цнайм, Галгенберг и Брендиц с резервами в тылу, тогда как цепь стрелков защищала виноградники между Цнаймом и двумя протоками.
Подойдя к Облассу, Массена занял эту деревню и двойной мост, который пересекает реку у так называемого "Фазаньего" острова. Захватив его, дивизия Леграна двинулась в направлении Альт-Шаллерсдорфа и Клостербрюка, большого монастыря, превращенного в табачную фабрику. Здесь наши войска встретили яростное сопротивление, и, поскольку наша артиллерия не могла пройти через виноградники, она была вынуждена вести огонь с берега реки, не оказывая никакой поддержки пехоте. Маршал сожалел о том, что его неспособность сесть в седло не позволяла ему поехать и самому разобраться в том, что можно сделать для того чтобы исправить создавшееся положение; вследствие этого я отважился сказать, что, обследовав местность перед атакой, я подумал, что батарея, идущая из Обласса вдоль правого берега реки, чтобы занять позицию выше деревни Эдильшпитц, могла бы сослужить хорошую службу. Массена, поблагодарив меня за предложение, приказал мне направить шесть орудий в названное место; и это нападение с тыла на войска, защищавшие Клостербрюк и Альт-Шаллерсдорф, произвело среди них такое опустошение, что они быстро оставили эти две позиции нашим войскам. В то время, как маршал поздравлял себя с эффектом, произведенным нашей батареей, я подошел и предложил направить еще одну в Куберг, самое высокое место на левом берегу, что можно было сделать, укрепив упряжь. Он согласился, и после некоторых усилий, я доставил 8 пушек в Куберг, откуда они могли свободно обстреливать австрийцев, сосредоточившихся перед Цнаймом; у меня нет сомнений в том, что, если бы сражение продолжилось, наша батарея в Куберге сыграла бы большую роль в том, чтобы принудить противника уйти с этого места. Это была лучшая точка для ведения артиллерийского огня по крепости Цнайм.
Пока велся оживленная артиллерийский огнь, разразилась страшная гроза. В мгновение все оказалось под водой, Тайя вышла из берегов, ни пушки, ни мушкеты не могли стрелять. Войска Леграна укрылись в Клостербрюке, Шаллерсдорфе и более всего в винных погребах, выкопанных среди виноградников. Но, пока наши солдаты, оставив без внимания противника, который как они полагали, укрылся в Цнайме, осушали бочки, эрцгерцог, несомненно, проинформированный о данной беззаботности, желая отрезать отступление дивизии Леграна, отправил колонну в тысячу человек из города. Двигаясь бегом вниз по шоссе, они прошли через Альт-Шаллерсдорф как раз тогда, когда я возвращался из Куберга. Доставляя пушки из Обласса, я поднимался по дороге Ной-Шаллерсдорф, но возвращаясь один, решил, что бессмысленно делать столь большой крюк, поскольку я знал, что вся местность между Цнаймом и Тайя занята нашей пехотой. Таким образом, добравшись до маленького моста между Эдельшритцем и "Фазаньем" островом, я переправился через Тайя, чтобы попасть к большим мостам на шоссе напротив Обласса, где я оставил маршала. Как только я вышел на мостовую, соединяющую два этих моста, я, несмотря на грозу, услышал позади себя звук множества ног шагающих одновременно. Повернув голову, я увидел шагах в двадцати пяти колонну австрийских гренадеров. Моим первым побуждением было броситься во весь опор, чтобы предупредить маршала и его войска, но, к своему большому удивлению, я обнаружил, что ближайший в Облассу мост занят бригадой французских кирасир. Командовавший ими генерал Гитон, зная, что Легран находится на другой стороне реки, и, получив невнятный приказ, спокойным шагом двигался вперед. Едва я успел произнести: "Противник!", как генерал увидел их, обнажил саблю и с криком: "В галоп!" ринулся на австрийских гренадеров. Придя, чтобы врасплох атаковать нас, они были настолько поражены неожиданной атакой их самих, что передние ряды едва успели направить свои штыки. В мгновение три батальона были буквально, опрокинуты под копыта лошадей кирасир, ни один не остался на ногах. Лишь один был убит, остальных мы взяли в плен вместе с тремя пушками, которыми они собирались укрепить "Фазаний" остров.
Их переход в наступление имел бы для нас тяжелые последствия, если бы эрцгерцог задействовал больше войск и одновременно атаковал дивизию Леграна в виноградниках. Лишенные возможности отступать по мостам наши люди потерпели бы тяжелое поражение. Но австрийский генерал просчитался, теша себя тем, что тысяча его людей на Фазаньем острове смогут удержать его против трех наших дивизий, тогда как дивизия Леграна, будучи сама атакована, несомненно, попыталась бы форсировать переправу. Таким образом, оказавшись меж двух огней, тысяча гренадеров в любом случае принуждена была бы сдаться, хотя неожиданная атака генерала Гитона, без сомнения, спасла многие жизни. Ободренные успехом, хотя не зная местности, кирасиры ринулись атаковать ворота Цнайма, пехота генерала Леграна спешила поддержать их, и город был почти взят приступом. Но превосходящие силы противника, подкрепленные мощной артиллерией, заставили французов отступить назад к Альт-Шаллерсдорфу и Клостербрюку, когда Массена послал пехотную дивизию Карра Сен-Сира им на помощь.
В это время император, расположившийся на высотах Цукерханделя, приказал маршалу Мармону выйти из ущелья Тезвиц и примкнуть к правому флангу Массена. Сражение постепенно развертывалось, и, чтобы быть ближе к нему, Наполеон перебрался в Тезвитц. Массена послал меня к Его Величеству с докладом, и я вернулся с приказом взять город любой ценой. Наша батарея у Куберга била по нему, а Мармон был готов идти на приступ через долину Лескау. Когда со всех позиций пробили сигнал к атаке, звук барабанов, приглушенный дождем, слился с громом, наши войска в приподнятом настроении смело двинулись на батальоны, которые, исполненные решимости, ждали их на своей позиции перед Цнаймом; лишь случайный выстрел прогремел из домов. Все предсказывало кровопролитный штыковой бой, когда от императора прискакал офицер с приказом к Массена остановить сражение, т.к. только что было заключено перемирие. Маршал сразу же послал офицеров с новостью в разные точки линии, а меня - к нашим бригадам, находившимся ближе и готовым вот-вот сблизиться с противником. Зайдя в тыл наших полков, я тщетно пытался говорить, но мой голос заглушали крики "Vive l'Empereur!", которые всегда предшествуют сражению, уже скрещивались штыки. Еще мгновение, и завязался бы один из тех ужасных штыковых боев, который если уж начался, невозможно было остановить. Без колебаний я пробрался через ряды, оказавшись между двумя линиями, готовыми слиться. Когда я кричал: "Мир! Мир!", левой рукой делая знак остановиться, шальная пуля из города угодила мне в запястье. Некоторые из наших офицеров, поняв, наконец, что я принес приказ прекратить военные действия, остановили свои роты, другие, видя австрийские батальоны в сотне шагов, колебались. В то же время адъютант от эрцгерцога пробрался между линиями с целью предотвратить атаку и получил пулю в плечо из того же квартала. Я поспешил к нему, и, чтобы заставить обе стороны понять, с какой целью нас прислали, мы засвидетельствовали это, обняв друг друга. Увидев это, офицеры обеих сторон, более не колеблясь, отдали приказы батальонам остановиться. Столпившись вокруг нас, они узнали о заключении перемирия. Последовали взаимные поздравления; австрийцы вернулись в Цнайм, а наши войска - на свои прежние позиции.
Полученный мною удар был настолько сильным, что я думал, что мое запястье раздроблено, но, к счастью, ничего подобного не произошло, однако, пуля задела сухожилие. Ни одна из моих многочисленных ран не причиняла мне столько боли, шесть месяцев я был вынужден носить мою руку на перевязи. Однако, моя рана была далеко не такой тяжелой, как рана австрийского адъютанта. Это был совсем молодой человек, полный мужества, который, несмотря на случившееся, все равно отправился со мною к Массена не только для того, чтобы увидеть старого воина, но также передать письмо, которое эрцгерцог передал с ним. Когда мы вместе ехали в Клостербрюк, истекавший кровью австрийский офицер едва не потерял сознание, и я предложил проводить его назад в Цнайм. Но он настоял на том, чтобы ехать со мною и обратиться за помощью к французским военным хирургам, которые, по его словам, были намного лучше хирургов его армии. Его звали граф д'Аспре, и он был племянником носившего то же имя генерала, убитого при Ваграме. Массена тепло принял его и окружил заботой. Что же касается меня, то видя мое очередное ранение, он счел себя обязанным согласиться со всеми офицерами и даже солдатами бригады, которые хвалили мою решимость встать между двумя армиями с целью предотвратить кровопролитие. Вечером Наполеон объезжал биваки и горячо выразил мне сове одобрение, добавив: "Ты часть получаешь ранения, и я вознагражу твое усердие". Он разработал план создания военного ордена Трех Рун, кавалеры которого должны были иметь, по меньшей мере, шесть ранений, и, как я впоследствии узнал, Его Величество внес меня в список офицеров на получение этого ордена, о чем я расскажу позднее. Он пожелал видеть месье д'Аспре, который проявил не меньшую, чем я, решимость, и передал ему много поздравительных писем для эрцгерцога.
Полагая удачей то, что кирасиры подошли к мосту как раз в момент, когда австрийские гренадеры собирались завладеть им, Наполеон был удивлен тем, что тяжелую кавалерию послали через реку и далее на склон холма, где единственным проходом было шоссе с крутыми обочинами вдоль виноградников. Поэтому никто не признался в отдании приказа; он не исходил ни от маршала, ни от начальника его штаба, и поскольку генерал кирасир не смог указать на принесшего приказ офицера, автор этого счастливого промаха остался неизвестным.
За те несколько минут, в течение которых гренадеры заняли Фазаний остров, они захватили трех наших генералов: Фририона - начальника штаба Массена, Lasouski и Stabenrath, в один миг освободив их от кошельков и серебряных шпор. Генералы, в следующий миг освобожденные нашими кирасирами, рассматривали свое пленение как хорошую шутку.
Я уже упоминал о том, что еще до моего ранения, сразу после блестящей атаки кирасир маршал приказал мне доложить об этом императору, который в тот момент находился в Цукерханделе. Поскольку из-за грозы сделался невозможным переход через Тайя вброд, мне пришлось пересекать ее перед Облассом по мостам Фазаньего острова, как раз когда войска маршала Мармона дебушировались из Тезвитца.
Артиллерия противника открыла по ним сильнейший огонь, в результате которого земля у реки была вспахана ядрами. Но так как иной дороги, кроме длинного обходного пути не было, я выбрал эту. Я покинул Обласс с майором Перигаром де Талейраном, служившим в императорском штабе и возвратившимся после доставки приказа Массена. Нам было по пути, и он предложил сопровождать меня. Когда он впереди меня ехал по узкой тропинке вдоль правого берега Тайя, огонь противника усилился, и мы ускорили шаг. Внезапно чертов солдат из обоза с лошадью, нагруженной награбленными курами и утками, выскочил из прибрежного ивняка в нескольких шагах от месье де Таллейрана и во весь опор пустился по тропинке. Но в его лошадь попало пушечное ядро, а лошадь месье де Талейрана, шедшая следом, споткнулась о ее тело и с грохотом упала. Видя, как мой спутник упал, я спешился, дабы помочь ему подняться, что было нелегким делом, поскольку одна из его ног запуталась в стремени под телом лошади. Солдат, вместо того, чтобы помочь нам, убежал и спрятался среди деревьев, так что мне одному пришлось справляться с задачей, которая осложнялась падавшими вокруг нас ядрами, а также тем фактом, что стрелки противника были совсем рядом и могли обнаружить нас. Однако, я не мог оставить товарища в столь трудном положении, так что взялся за дело, и после невероятных усилий мне удалось поднять лошадь и вновь усадить месье де Талейрана в седло, после чего мы возобновили свой путь. Я заслужил похвалу еще и тем, что никогда прежде не встречал своего спутника; он очень тепло выразил мне свою благодарность, а когда мы прибыли в Цукерхандель, и я передал послание императору, все офицеры штаба поздравили меня. Месье де Талейран рассказал им о том, что я сделал, все время повторяя: "Вот кого можно назвать превосходным товарищем". Несколько лет спустя по возвращении из изгнания, на которое я был осужден при Реставрации, месье де Талейран, тогда уже генерал Королевской гвардии, принял меня довольно холодно. Однако, когда через двадцать лет я встретил его в Милане, куда я сопровождал герцога Орлеанского, я не питал к нему недобрых чувств, и мы пожали руки. Во время этой же поездки в Кремоне, я встретил также месье д'Аспре, он тогда был генералом австрийской армии, прослужив до 1836 г. в том же чине в испанской. Позже он стал заместителем командующего армией Италии под началом знаменитого маршала Радетски.
Однако вернемся в Цнайм. Австрийцы покинули город, и Массена разместил там свой штаб, а корпуса его армии расположились лагерем в окрестностях. По амнистии, треть австрийской монархии с восемью миллионами жителей была временно оставлена Наполеону - надежная гарантия мира.
Месье д'Аспре, будучи слишком тяжело раненным, чтобы вновь присоединиться к своей армии, остался в Цнайме. Мы часто виделись, он был остроумным, но довольно возбудимым человеком. Моя рана также приняли мне изрядную боль, и я не мог ездить верхом, поэтому Массена послал меня с депешами к императору, приказав мне остановиться в Вене, куда он вскоре прибыл со своим штабом. Наши люди и лошади остались в Цнайме. На заключение мира ушло много времени; Наполеон желал уничтожить Австрию, тогда как австрийцы, ободренные известием о том, что англичане высадились в Голландии и заняли Флашинг, пытались отстоять более выгодные условия. Камбрасерес, правивший Францией во время отсутствия императора, послал все имевшиеся в его распоряжении войска в Шельдт, назначив (к большому неудовольствию Наполеона) командующим Бернадотта. Англичане предусмотрительно ретировались. Переговоры возобновились, но не ускорились. Мы все еще оккупировали страну, и до 10 ноября штаб-квартира Массена находилась в Вене. Моя рана не позволяла мне участвовать в местных увеселениях, но ко мне была очень добра графиня Штибар, у которой я квартировал. В Вене я разыскал своего друга генерала Сен-Круа, рана которого на несколько месяцев приковала его к постели. Он поселился во дворце Лобковитц вместе с Массена. Я ежедневно проводил с ним много времени и рассказал ему о том, что маршал, кажется, невзлюбил меня после инцидента при Ваграме. Имея большое влияние на Массена, он использовал его мне во благо, что, с учетом моего поведения при Цнайме, вернуло мне доброе расположение маршала, однако, вскоре моя излишняя прямота свела на нет достигнутые результаты и воскресила недоброжелательность маршала по отношению ко мне.
Как я уже говорил, рана ноги, полученная в результате падения с лошади при Лобау, принудила Массена пользоваться каретой во время сражения при Ваграме и в последующих акциях. Сначала в карету предполагалось впрячь артиллерийских лошадей, но они оказались слишком крупными и неуклюжими, поэтому их заменили четырьмя лошадьми из конюшни маршала. Править должны были два солдата из транспортного обоза, и вечером 4 июля они как раз собирались сесть в седло, когда личные кучер и форейтор маршала заявили, что, поскольку использовали его лошадей, то и править должны они. Никакое живописание опасности, которой они собирались себя подвергнуть, не могло их удержать; кучер разместился на козлах, а форейтор уселся на лошадь так, словно они отправлялись на прогулку в Булонский лес. Восемь дней храбрые слуги постоянно были в опасности, особенно при Ваграме, где сотни людей были убиты в непосредственной близости от кареты, а также при Гунтерсдорфе, где попавшее в карету ядро пробило пальто кучера, а другое ядро убило лошадь под форейтором. Казалось, ничто не могло устрашить двух верных слуг, чья преданность восхищала всю армию. Даже император похвалил их и однажды сказал Массена: "На поле 300 тыс. бойцов, а Вы знаете, кто самый храбрый? Ваш кучер и Ваш форейтор. Все остальные из нас находятся здесь во исполнение своего долга, эти же двое могли бы не подвергать себя смертельной опасности, поэтому их заслуга больше заслуги любого из нас!". Самим же двум людям он прокричал: "Вы двое - храбрые парни!". Наполеон наградил бы их, но мог лишь дать им деньги, но он, вероятно, подумал, что это может оскорбить Массена, обслуживание которого сопряжено с опасностью; и, разумеется, это обязан был сделать маршал, тем более что его состояние было огромно: 200 тыс. франков как командующему армией, еще 200 тыс. франков как герцогу Риволийскому и 500 тыс. как принцу Эсслингскому. Но, несмотря на это, два месяца он и словом не обмолвился свои людям о том, что намерен для них сделать. Однажды, когда я и еще несколько адъютантов находились у постели Сен-Круа, в комнату вошел Массена, и поскольку мы болтали о событиях кампании, отметил, насколько удачным было то, что, последовав моему совету, он поехал на поле в карете вместо того, чтобы его несли гренадеры, а после этого он, естественно, заговорил о храбрости своих кучера и форейтора, закончив тем, что желает их хорошо вознаградить и намерен выдать каждому из них по 400 франков. Затем, повернувшись ко мне, он имел наглость спросить, будут ли эти двое довольны. Мне следовало бы прикусить язык или же просто предложить гораздо более значительную сумму; но я вновь совершил ошибку, высказавшись о предложении маршала слишком откровенно и дерзко. Я прекрасно понял, что Массена намерен выдать им по 400 фраков, но ответил, что с пенсией в 400 франков, добавленной к их сбережениям, кучер и форейтор в старости будут избавлены от нужды. Глаза тигрицы, защищающей своего детеныша от охотника, не столь ужасны, сколь были глаза услышавшего мои слова Массена. Он вскочил со стула, восклицая: "Негодяй! Ты хочешь разорить меня? Что! Ежегодная пенсия в 400 франков? Нет, нет и нет: 400 франков раз и навсегда!". Большинство из моих товарищей благоразумно не вмешивались, но генерал Сен-Круа и майор Линивилль прямо заявили, что предложенная награда была недостойна маршала, и что он должен сделать выплату ежегодной. После этих слов, маршал не смог более сдерживаться, в гневе он стал вышагивать по комнате, опрокидывая все на своем пути, даже крупную мебель, и восклицая: "Вы хотите разорить меня!". Его последними словами, прежде чем он покинул комнату были: "Я скорее увижу всех вас застреленными и получу пули в руку, чем возьму на себя обязательство выплачивать кому бы то ни было 400 франков ежегодно. Идите вы все к дьяволу!". На следующий день он вновь появился среди нас, внешне очень спокойный, поскольку не было актера лучше, но с этого дня генерал Сен-Круа во многом утратил его уважение, маршал также возымел зуб на Линивилля, что он продемонстрировал в следующим году в Португалии. Что касается меня, на меня он был зол более всего, т.к. я первым упомянул о ежегодной выплате. История кочевала из уст в уста, пока не дошла до императора, и однажды во время ужина с Массена Наполеон, не переставая подтрунивать над жадностью маршала, сказал, что, насколько он понял, тот, по меньшей мере, назначил хорошую пенсию двум бравым слугам, которые правили его каретой при Ваграме. И тогда маршал ответил, что намерен выплачивать каждому по 400 франков ежегодно, итак, он сделал это, так и не получив пулю в руку. На нас он был по-прежнему сердит и часто говаривал нам с сардонической усмешкой: "Ах, мои замечательные друзья, если бы я последовал вашему доброму совету, вы вскоре бы разорили меня".
Видя, что австрийские полномочные представители продолжают откладывать заключение мирного договора, император готовился к войне, принимая многочисленное пополнение, которому он проводил ежедневный смотр на параде во дворе дворца Шёнбрюнн. Новобранцы привлекали многих зевак, которым позволялось перемещаться слишком вольно; так, однажды студент по имени Фридрих Штабс, сын продавца книг в Наумбурге, член тайного общества Тугендбунд или Союза Добродетели, воспользовавшись отсутствием надзора, проскользнул в группу, окружавшую императора. Генерал Рапп дважды приказал ему не подходить так близко и, отталкивая его третий раз, заметил, что тот прячет руки под одеждой. Будучи арестован, студент признался, что желает избавить Германию от ига императора, убив его. Наполеон пощадил бы его, сочтя душевнобольным, но поскольку врачи не признали его сумасшедшем, а он сам упорствовал, заявляя, что, если ему удастся бежать, он попытается довести до конца свое давнишнее намерение, его судили военным судом и расстреляли.
Договор о мире был подписан 4 октября, император покинул Австрию 22-го, а 10 дней спустя ушли войска. После этого Массена разрешил свои офицерам вернуться во Францию. Я уехал из Вены 10 ноября, доехав до Страсбурга с моим приятелем Линивиллем. Я не взял с собою слугу, наказав ему доставить одну из моих лошадей в Париж. Из Страсбурга я побоялся продолжать путешествие в одиночку, поскольку моя рука сильно опухла, и я испытывал сильную боль. К счастью, в отеле я нашел старшего офицера медицинской службы 10-го конно-егерского, который был так добр, что перевязал мою рану и сопровождал меня до самого Парижа, заботясь обо мне всю дорогу. Доктор оставил армию и обосновался в Шантильи, где я встретил его 20 лет спустя за столом герцога Орлеанского, он был командиром национальной гвардии. Я все еще чувствовал себя очень плохо, когда прибыл в Париж, но отдых и забота моей тетушки быстро вылечили меня.
