День 5 июля, главные события которого я записал, явился лишь подготовкой к решающей битве следующего дня. Ночь прошла спокойно; истинный правый фланг нашей армии, три кавалерийские дивизии которого были посланы в направлении Леопольдсдорфа, располагался около Гроссенхофена, наш центр находился у Адерклаа; левый фланг частично удерживался у Брайтемлее, что придавало нашей линии форму угла, вершиной которого был Ваграм. Палатки императора и его гвардии были немного впереди Рошдорфа. Стоит взглянуть на план битвы пир Ваграме, как станет ясно, что правый фланг противника, начинаясь окрестностях Рампендорфа и, проходя вдоль левого берега Руссбаха до Хельмхофа, откуда он вытягивался посредством Зауринга до Штаммерсдорфа, образовывал, таким образом, входящий угол, вершина которого в равной степени приходилась на Ваграм. Поэтому это был весьма важный пункт, завладеть которым стремилась каждая сторона. Дабы преуспеть в этом, целью каждого было обойти левый фланг своего противника; однако, эрцгерцог, слишком растянувший свою армию, был вынужден отсылать письменные приказы, которые либо неверно понимались, либо плохо исполнялись; тогда как император, имеющий собственные резервы у себя под рукою, мог непосредственно наблюдать и надзирать за исполнением своих указаний.
На рассвете 6-го битва была возобновлена с большей энергией, нежели в предыдущий день. К большому удивлению императора, эрцгерцог, который до того ограничивался обороной, стал атаковать и отнял у нас Адерклаа. Вскоре огонь артиллерии распространился вдоль всей линии; это было нечто прежде невиданное, поскольку число орудий, введенных в действие двумя армиями, доходило до 1200. Австрийский левый фланг под командованием самого эрцгерцога перешел Руссбах и вышел колоннами в направлении Леопольдсдорфа, Глинцендорфа и Гроссхофена, но был далеко отброшен и даже остановлен кавалерией Даву и Груши к тому времени, как подошел Наполеон на мгновение предположил, что эрцгерцог Йохан присоединился к главной армии противника. Однако, это предположение вовсе не соответствовало действительности, поскольку, как впоследствии нам стало известно, в тот момент он находился у Прессбурга, в восьми лье от поля битвы. Лишенный поддержки с его стороны, на которую надеялся, австрийский левый фланг вскоре пожалел о том, что атаковал нас. Сокрушенный превосходящими силами, особенно артиллерией, он с большими потерями был отброшен на ту сторону Руссбаха маршалом Даву, который затем послав часть своих войск перевел их на другой берег и по обоим берегам походным порядком двинулся на Нойзидель. Укрепив, таким образом, свой правый фланг, император со своей гвардией вернулся в центр и, пока Бернадот атаковал Ваграм, а Удино походным порядком двигался на Баумерсдорф, он приказал Массене вновь взять Адерклаа. Взятая и возвращенная эта деревня, наконец осталась в руках австрийских гренадеров, которых эрцгерцог повел в повторную атаку, одновременно с этим бросив сильную колонну кавалерии против саксонцев под командованием Бернадота, разбив их наголову и тесня к войскам Массены, которые на какое-то время были приведены в беспорядок. Сам маршал был в своей карете, и противник, заметив ее запряженную четверкой белых лошадей в центре линии и, догадавшись о том, что в ней важная персона, обрушил на нее град выстрелов. Маршал и находившиеся с ним подверглись большой опасности; нас окружали мертвые и умирающие. Адъютант капитан Барэн потерял руку, а полковник Сен-Круа был ранен.
Император, прибывший на пущенных галопом лошадях, узнал о том, что эрцгерцог, для того чтобы обойти и даже окружить его левый фланг, выдвигает вперед свой собственный правый, который уже занял Сюссенбрун, Леопольдау и Штадлау и движется маршем на Асперн, тем самым, угрожая колонне Лобо. Для того чтобы войска могли его лучше видеть, он на минуту забрался в карету рядом с Массеной, и с его появлением порядок был восстановлен. Император приказал Массене поменять фронт на тыл для того, чтобы подвести свой левый фланг к Асперну, а правый в направлении Хиршштеттена, заставляя Макдональда с тремя дивизиями занять местность, оставленную Массеной. Эти передвижения были выполнены в строгом порядке под артиллерийским огнем противника. Таким образом, Наполеон, воспользовавшись концентрацией своих главных сил для того, чтобы поддержать Макдональда, привел не только сильные резервы всех армий, но, в конце концов, и императорскую гвардию, которая заняла позицию тремя линиями позади других войск.
В этот момент позиции обеих армий были весьма необычны, противостоящие линии очертаниями напоминали две буквы Z, помещенные рядом. Австрийский левый фланг, расположенный в Нойзиделе, отступал, перед нашим правым, тогда как оба центра удерживали каждый свою позицию, а наш левый фланг отступал вдоль Дуная перед правым противника. Таким образом, шансы обеих сторон казались почти равными. Однако в действительности все было в пользу Наполеона, - во-первых, было маловероятно, что деревня Нойзидель, в которой единственное средство противодействия было представлено старой укрепленной башней, продержится долго под натиском атаки, которую Даву проводил с присущей ему энергией; и легко можно было догадаться, что, когда она будет взята, австрийский левый фланг, будучи обойденным и не имея поддержки, неизбежно отступит и отделится от центра, тогда как наш левый фланг, хотя и терпящий поражение в данный момент, в своем отступлении подойдет ближе к острову Лобау, мощная артиллерия которого остановит австрийцев и помешает им довести их успех до конца. Во-вторых, Наполеон, действуя на внутренних линиях, мог держать большую часть своих войск в резерве и менять фронт в различных направлениях, тогда как эрцгерцог, вынужденный растягивать свою армию для того, чтобы выполнить большое перемещение на внешней линии с целью окружить нас, был лишен возможности маневра. Император, заметив эту ошибку, был совершенно спокоен, хотя читал на лицах своего штаба тревогу. Вызванную победным маршем левого фланга противника, который, преследуя корпус Массены, уже достиг поля битвы 22 мая и, сокрушив дивизию Буде стремительной атакой кавалерии, угрожал нашему тылу. Но успех австрийцев был мимолетным. Сотня тяжелых орудий, которыми предусмотрительный Наполеон оснастил остров Лобау, открыли сокрушительный огонь по правому флангу противника, и тот был принужден под страхом уничтожения остановить свой победоносный ход и в свою очередь отступить. Тем самым Массена смог реформировать свои дивизии, понесшие большие потери. Мы думали, что Наполеон воспользуется беспорядком, в который орудийный огонь привел правый фланг противника, чтобы атаковать своими резервами; маршал Массена действительно послал меня просить указаний по данному вопросу. Но император оставался бесстрастным, глаза его беспрестанно прикованы к крайнему правому флангу в направлении Нойзиделя (который расположен высоко и увенчан башней, видимой со всех частей поля), ожидая возможности броситься на центр и правый фланг противника, как только Даву разобьет левый фланг и отбросит его за ту деревню. Принц Хессен-Хомбург героически держал оборону и был ранен; и, наконец, мы внезапно увидели дым орудий Даву по ту сторону башни. Не оставалось сомнений в том, что левый фланг противника разбит. И тут, повернувшись ко мне, император сказал: "Быстро! Передай Массене, чтобы он атаковал все, что бы ни было перед ним, и битва выиграна". В этот критический момент Наполеон сказал генералу Лористону: "Возьмите сотню орудий, шестьдесят из моей гвардии, и сокрушите колонну противника". Как только их огонь обрушился на австрийцев, маршал Бессьер атаковал шестью полками тяжелой кавалерии при поддержке части кавалерии гвардии. Напрасно эрцгерцог формировал каре, все они были разбиты, потеряв свои орудия и огромное число людей. Наш центр, в свою очередь, стал наступать под командованием Макдональда; Сюссенбрун, Брайтенлее и Адерклаа были взяты приступом после ожесточенного сопротивления. Тем временем Массена вновь завладел территорией, потерянной на нашем левом фланге, и упорно теснил противника, вынуждая его отступать за Штадлау и Кагран; а Даву, призвав на помощь Удино, занял высоты за Руссбахом и захватил Ваграм. Это решило поражение австрийцев, они отступали вдоль всей линии, в строгом порядке отходя по дороге на Моравию.
Императора обвиняют в том, что он не стал преследовать потерпевшую поражение армию со свойственной ему энергией, но данная критика безосновательна. Многие веские причины удерживали Наполеона то того, чтобы немедленно бросить свои войска по следу противника. В первую очередь, дорога на Моравию завела бы их в пересеченную местность, разделенную поросшими лесом холмами, ущельями и заторами, на которой господствуют горы и леса Бизамберга, представляющие собою отличные оборонительные позиции, тем более трудно преодолимые, что эрцгерцог мог занять их большими силами, значительная часть которых не принимала участия в военных действиях, в то время как его арьергард был защищен мощной артиллерией. Поэтому мы могли ожидать упорного сопротивления, которое, затянувшись, могло привести к ночному сражению. В подобной ситуации шансы всегда сомнительны, и победа императора могла быть подвергнута большому риску.
Во вторую очередь, для того, чтобы обеспечить сбор французской армии на острове Лобау к 4-му, было необходимо привести некоторые корпуса в движение не позднее 1-го. Для того чтобы достичь места сбора, они должны были проделать формированные марши, не останавливаясь на отдых, в течение более двух дней в очень жаркую погоду. Таким образом, наши войска были бы изнурены, тогда как австрийцы, проведшие более месяца в лагере, испытывали усталость лишь от битвы. Таким образом, если бы мы атаковали эрцгерцога в занятой им сильной позиции, все преимущества были бы на его стороне.
И третий, еще более веский аргумент умерил пыл Наполеона и заставил его дать время своим войскам отдохнуть на поле битвы. Он только что был предупрежден генералами своей легкой кавалерии, находящимися при нем для того, чтобы держать под наблюдением его крайний правый фланг, о том, что было замечено, что противник силою от 35000 до 40000 под командованием эрцгерцога Йохана появился у Унтер-Зибенбрунна, т.е. в том месте, которое после перемены фронта стало нашим фактическим тылом. Резерва, обеспеченного императором, несомненно, было бы достаточно для того чтобы дать отпор эрцгерцогу, но следует признать, что благоразумие побудило Наполеона не вовлекать свои войска в атаку сильных позиций эрцгерцога Карла, которые тот был решительно настроен упорно защищать, тогда как сам он был открыт для атаки с тыла, со стороны эрцгерцога Йохана во главе сильных и абсолютно свежих сил. Поэтому император приказал прекратить преследование и расположил свою армию биваком таким образом, что одна ее часть была обращена в ту сторону, где находился эрцгерцог Йохан, готовая встретить его, если бы он решился спуститься в долину. Однако, опасаясь войти в контакт с нашими победоносными войсками, он поспешно отступил в направлении Венгрии. Если бы Наполеон продолжил преследование со своим обычным энтузиазмом, трофеи Ваграма, вероятно были бы более многочисленными, однако, учитывая мотивы, заставившие его остановиться, нельзя не оценить его предусмотрительность. Если бы он всегда действовал столь же благоразумно, он уберег бы не только Францию, но и себя от многих бедствий.
С целью отдохнуть несколько часов после одержанной победы наша армия заняла позицию с левым флангом у Флоридсдорфа, центром - напротив Герпардсдорфа и правым флангом - по ту сторону Руссбаха. Палатки императора были разбиты между Адерклаа и Рашдорфом, а штаб-квартира Массены была в Леопольдау. Замена старого моста Шпиц обеспечивала прямую связь армии с Веной, что позволяло транспортировать раненых в госпитали, а армии доставлять продовольствие и боеприпасы.
Австрийцы не безосновательно упрекали эрцгерцога Йохана за промедление с его маршем и за небрежность в исполнении приказов эрцгерцога Карла. Действительно, вечером 4-го Карл приказал своему брату немедленно покинуть Прессбург и соединиться с австрийским левым флангом у Зибенбруна; но хотя Йохан получил приказ 4-го до полудня, он выступил не ранее одиннадцати вечера 5-го и двигался так медленно, что, хотя ему предстояло пройти лишь восемь лье, ему потребовалось двадцать часов, чтобы достичь Зибенбруна, где он появился не ранее семи часов 6-го, к этому времени битва была проиграна, австрийцы вовсю отступали. Эрцгерцог Карл так и не простил своему брату невыполнение его приказов; Йохан лишился командования и был сослан в Штирию.
При отсутствии преследования потери австрийцев были гораздо менее значительными, чем могли бы быть. И все же, они признали 24000 убитых и раненых, среди первых три генерала. Один из них, Вукасович, отличился против Бонапарта в Италии, двое других, Нордманн и Д'Аспре, были французами воевавшими против своей страны. Согласно бюллетеням, мы взяли 20000 пленных и захватили 30 орудий, но я полагаю, что эта оценка была слишком преувеличена. Наши потери почти равнялись потерям противника; генералы Лакур, Готье, Ласалль и семеро полковников были убиты. Десять генералов противника, включая эрцгерцога, были ранены; число наших составляло двадцать один, среди них маршал Бессьер. Среди двадцати раненых полковников трое были особенно любимы императором - Дюмениль, Корбине и Сен-Круа; первые двое, командовавшие гвардейскими конными егерями, потеряли ноги; император щедро их вознаградил. Что касается Сен-Круа, кожу которого поцарапало ядром, его рана не была опасной, что радовало его друзей. Однако, если бы он потерял ногу, то, возможно, остался бы жив и сейчас, подобно своему брату Роберту, одна из ног которого осталась на поле битвы под Москвою. Хотя Сен-Круа был полковником всего два месяца, и ему не было еще и двадцати семи лет, император назначил его бригадным генералом, графом с 25000 франков пенсии, наградил его большим крестом Хессенского Ордена и Командорским (крестом) Бадена. В вечер битвы император вознаградил заслуги Макдональда, Удино и Мармона, вручив каждому из них маршальский жезл. Однако, не в его власти было наделить их талантами, необходимыми для того, чтобы командовать армией; храбрые и хорошие дивизионные генералы, каковыми они были, находясь в подчинении императора, они становились неуклюжими вдали от него, разрабатывая план кампании, осуществляя его или видоизменяя в зависимости от обстоятельств. В армии полагали, что император, будучи не в силах вернуть Ланна, хотел иметь хотя бы его бледное подобие, - резкое суждение, но мы не должны забывать о том, что эти три генерала сыграли неудачную роль в кампаниях, которые закончились падением Наполеона и крушением страны.
О генерале Ласалле, павшем при Ваграме, искренне скорбели как император, так и армия. Он был лучшим офицером легкой кавалерии в несении сторожевой службы, у него был самый острый глаз. Он мог мгновенно оценить обстановку и редко ошибался, так что его доклады о позиции противника были ясными и точными. Он был хорош собою, имел живой ум, но, будучи хорошо образованным, усвоил манеры головореза. Его нередко можно было видеть пьющим, бранящимся, распевающим песни, разбивающим все вдребезги или страстно увлеченным игрой. Он был прекрасным наездником и смелым до безумия. Хотя он и участвовал в первых революционных войнах, о нем было мало известно до знаменитой кампании 1796 г., когда в качестве капитана 2-го гусарского полка он привлек внимание генерала Бонапарта в битве при Риволи. Она, как известно, происходила на очень высоком плато, ограниченном с одной стороны крутыми скалами, у подножия которых, вдоль дороги на Риволи, течет Адиджа. Австрийцы, разбитые французской пехотой, покидали поле битвы всеми возможными способами. Одна из их колонн надеялась спастись, добравшись до долины за скалами, но Лассаль с двумя эскадронами последовал за ними вниз по этому трудному перевалу. Тщетно ему объясняли, что кавалерия не может быть задействована в столь опасной местности. Он пустился галопом вниз по спуску во главе своих гусар, изумленный противник отступал, очертя голову. Ласалль догнал их и захватил около тысячи пленных на глазах генерала Бонапарта и армии. С этого дня и впоследствии Ласалль был в большой милости у Бонапарта, который быстро продвинул его и взял в Египет, где сделал его полковником. В одной из многочисленных стычек с мамелюками ремень, которым сабля Ласалля держалась на его запястье, порвался; он спешился в самой гуще схватки и, пренебрегая опасностью, подобрал свое оружие, вновь ловко сел на лошадь и снова бросился на врага. Нужно видеть кавалерийский бой, чтобы в должной степени оценить мужество, хладнокровие и проворство, которых требует подобный поступок, особенно в присутствии таких всадников, как мамелюки.
Ласалль был в близких отношениях с дамой - француженкой из высшего общества, и, когда он находился в Египте, их письма были перехвачены англичанами и оскорбительно опубликованы по приказу правительства, - акт, порицаемый даже в Англии. Последовал развод, и по возвращении в Европу Ласалль женился на даме. Как генерал, Ласалль был назначен императором командовать авангардом Великой армии. Он отличился при Аустерлице и в Пруссии, имея наглость появиться перед Штеттином и требовать капитуляции крепости перед двумя полками гусар. Губернатор потерял голову и вынес ключи вместо того, чтобы запереть ими ворота, в коем случае вся кавалерия Европы не смогла бы ее взять. Этот подвиг добавил ему похвал, и любовь императора к нему возросла неимоверно. Действительно, он баловал его невероятно, смеялся над всеми его чудачествами и никогда не позволял ему оплачивать свои долги. Как раз когда он собирался жениться на даме, о которой я упомянул, Наполеон дал ему 200000 франков из суммы, ассигнованной на личные расходы императора. Неделей позже, встретив его в Тюильри, император спросил: "Когда венчание?" "Как только раздобуду достаточно денег, сир". "Как, я дал тебе 200000 франков на прошлой неделе! Что ты с ними сделал?" "Половина ушла на уплату долгов, а другую половину проиграл в карты". Такое признание погубило бы любого другого генерала. Император посмеялся и, лишь резко дернув Ласалля за усы, приказал Дюроку выдать ему еще 200000.
До завершения битвы при Ваграме дивизия Ласалля не была задействована. Он пришел к Массене и умолял его разрешить ему преследование, маршал согласился при условии, что он будет действовать осмотрительно. Едва выступив, Ласалль увидел бригаду пехоты неприятеля, которая сомкнутым строем спешила добраться до деревни Леопольдау с целью сдаться по капитуляции и избежать ярости победителей на открытом пространстве. Ласалль догадался о намерениях австрийского генерала и, указывая на заходящее солнце, обратился к своим людям: "Битва заканчивается, и мы - единственные, кто ничего не сделал для победы. Вперед!" Он ринулся вперед с саблей в руке, за ним его эскадроны; для того. Чтобы помешать противнику войти в деревню, он направился к узкому пространству, оставшемуся между головой колонны и Леопольдау. Те, увидев себя отрезанными от долгожданного убежища, остановились и открыли беглый огонь. Пуля попала Ласаллю в голову, убив его на месте. Его дивизий потеряла сотню кавалеристов, не считая многих раненых. Австрийцы открыли себе путь в деревню и, когда подошли наши пехотные дивизии, капитулировали, при этом офицеры объявили, что их намерением было попасть в Леопольдау. Таким образом, атака Ласалля оказалась бессмысленной, и он дорого заплатил за то, чтобы быть упомянутым в бюллетене.
Его смерть оставила огромную брешь в нашей легкой кавалерии, которую он довел до совершенства. В других отношениях, однако, он причинил ей немалый вред. Всегда находятся желающие имитировать эксцентричность популярного и удачливого лидера, так что его пример еще долго вредил легкой кавалерии. Редко кто считал себя егерем, и еще менее гусаром, если не походил на Ласалля и не становился, подобно ему, безрассудным, бранящимся пьяницей и буяном. Многие офицеры копировали недостатки знаменитого лидера, но ни один из них не добился заслуг, которые в нем искупали его пороки.
Когда битва происходит лето, часто случается, что спелые хлеба вспыхивают от снарядов или пушечных пыжей, но ни в одной битве империи это не происходило в таком масштабе как при Ваграме. Лето было ранним, погода стояла жаркая, поле битвы было полностью покрыто хлебами, готовыми к жатве, которые быстро занялись, и огонь распространялся с ужасающей скоростью. Движение обеих армий стеснялось необходимостью уберечься от огня, поскольку, стоило огню охватить войска, как подсумки и повозки взрывались, внося разрушение в ряды. Можно было видеть, как целые полки устремлялись прочь от огня, занимая позицию там, где хлеба уже выгорели; но это средство спасения было доступно лишь здоровым. Из тех солдат, что были тяжело ранены, огромное число погибло в пламени, а те, до которых огонь не добрался, лежали скрытыми под высокими хлебами, питаясь все это время лишь колосьями. Император посылал отряды кавалерии обыскивать поле, из Вены прибыли повозки для перевозки раненых, неважно, своих или австрийцев. Однако, немногие из тех, кого пощадил огонь, выжили, и солдаты говорили, что соломенный огонь унес почти столько же жизней, что и пушечный.
Два дня, в течение которых шла битва, были тревожным временем для венцев, которые со своих крыш и башен могли обозревать все происходящее и которых охватывали то страх, то надежда в зависимости от хода сражения. Знаменитый и остроумный фельдмаршал принц де Линь, ныне уже престарелый, собрал сливки общества Вены в своем графском доме на самом высоком из окрестных холмов, откуда взгляду открывалось все поле битвы. Со свои военным опытом и острым умом он быстро понял план Наполеона и просчеты эрцгерцога и предсказал поражение последнего. Когда 6-го венцы увидели, как правый фланг их армии откатывает назад наш левый, их охватила безумная радость, в наши подзорные трубы мы могли видеть, как тысячи мужчин и женщин машут шляпами и носовыми платками, чтобы еще более разжечь мужество своих войск, которые в тот момент побеждали, но только в тот. Принц де Линь не разделял радости венцев, и мне известно от одного из тех, кто был близок старому солдату, что он сказал своим гостям: "Не радуйтесь преждевременно, менее чем через четверть часа эрцгерцог будет разбит. У него нет резервов, и вы видите, что равнина заполнена массами войск Наполеона!" Его предсказание оправдалось. Однако, подвергая критике тактику эрцгерцога, должно быть справедливым даже по отношению к противнику, смею сказать, что его просчеты в значительной степени оправданы надеждой, которую он, не без основания, возлагал на прибытие своего брата с 35000 или 40000 человек для нападения на наш правый фланг или тыл. Более того, необходимо признать, что составив свой план, он выполнял его с большой энергией, демонстрируя личное мужество и замечательный дар поддерживать боевой дух своих войск. Пусть это послужит замечательным примером.
Хорошо известно, что в каждом полку, помимо полконика осуществляющего командование им, есть свой полковой шеф, чье имя носит полк, обычно некий принц или генерал. С его смертью полк переходит к другому и часто вынужден менять прославленное имя на новое, дотоле неизвестное. В этом смысле драгуны Латура, столь знаменитые по всей Европе в дни ранних революционных войн, когда генерал Латур умер, взяли имя генерала Винсана, в результате чего замечательная традиция была нарушена, чувство собственного достоинства полка оскорблено, их рвение уменьшилось. Случилось так, что в первый день Ваграма эрцгерцог, видя что его центр вот-вот будет разбит корпусом Удино, решил атаковать его кавалерией и приказал драгуна Винсана, находившимся под рукою, атаковать. Они сделали это, но без энтузиазма, их атака была отбита, и наступление французов продолжилось. Вновь эрцгерцог послал против них полк, и вновь он отпрянул перед нашими батальонами. Линия австрийцев была пробита. В этой критической ситуации эрцгерцог устремился к полку, настиг его в поспешном отступлении и, чтобы пристыдить за бессилие громко произнес: "Драгуны Винсана очевидно, что вы - уже не драгуны Латура". Пристыженные этим язвительным, но заслуженным упреком, они ответили: "Нет, нет, мы - драгуны Латура!" "В таком случае, - воскликнул эрцгерцог, - вытаскивая свою саблю, - докажите, что вы достойны своей прежней славы и следуйте за мною!" Пуля задела его, но он устремился на французов. Полк Винсана с жаром последовал за ним; их атака была сокрушительной, гренадеры Удино отступили с большими потерями. Вот так способный и энергичный генерал ухитряется повернуть дело так, чтобы восстановить ослабленное мужество своих людей. Обращение эрцгерцога воспламенило его драгун до такой степени, что, остановив гренадеров Удино, они атаковали дивизию Ламарка, захватили 2000 пленных, и вернули пять знамен, только что захваченных французами. Поздравляя драгун, эрцгерцог сказал: "Теперь вы может с гордостью носить имя Винсана, которое вы отныне сделали не менее достойным, чем имя Латура". Этот полк был одним из тех, кто на следующий день внес вклад в разгром дивизии Буде.
Из множества эпизодов битвы при Ваграме о самом важном, сильно взволновавшем армию не рассказал еще ни один автор. Я имею ввиду бесчестие генерала Бернадота, которому император приказал покинуть поле. Два этих выдающихся человека всегда недолюбливали друг друга, а со времени заговора в Ренне, подготовленного Бернадотом против правительства Консулов. Они были в очень плохих отношениях. Несмотря на это, Наполеон включил Бернадота в первый состав маршалов и сделал князем Понте Корво по просьбе Жозефа Бонапарта, на чьей свояченице Бернадот женился. Ничто, однако, не могло утолить ненависть и зависть Бернадота к Наполеону. Он льстил ему в лицо, а потом, что хорошо было известно императору, критиковал и бранил его. Умение и храбрость, проявленные при Аустерлице, заставили бы императора посмотреть сквозь пальцы на его проступки, если бы он не усугубил их своим поведением пир Йене. Несмотря на просьбы своих генералов, он позволил трем своим дивизиям оставаться в абсолютном бездействии, отказываясь поддержать Даву, который, находясь в лье от него при Ауэрштадте, противостоял половине прусской армии, под командованием самого короля и, в конце концов, разбил их. Армия и вся Франция были возмущены поведением Бернадота, но император ограничился лишь тем, что сделал ему суровый выговор. Стимулированный этим генерал хорошо вел себя при Холле и Любеке, но вскоре вновь занял привычную позицию, возможно злонамеренно и, несмотря на приказы, на два дня опоздал к битве при Эйлау. Столь явное отсутствие рвения вновь пробудило недовольство императора, которое становилось все больше во время кампании в Австрии. Бернадот, командующий корпусом саксонцев, всегда опаздывал, действовал вяло и критиковал не только тактику императора, но и то, как другие маршалы управляли своими войсками. Император, однако, сдерживал свое раздражение до тех пор, пока в первый день битвы при Ваграме пассивность Бернадота и его неправильная тактика позволили австрийца вновь занять важную позицию при Дойч-Ваграме. Кажется, именно после этого отпора Бернадот сказал нескольким офицерам, что переправа через Дунай и последующие действия находились под плохим управлением, и, что, если бы командующим был он, то смог бы искусным маневром принудить эрцгерцога сдаться почти без единого выстрела. Об этом замечании в тот же вечер было доложено императору, что его, естественно возмутило. Таковы были отношения между Наполеоном и Бернадотом, когда 6-го нерешительное поведение последнего возобновилось.
Нам известно, что битва была в самом разгаре, когда саксонцы, бездарно руководимые Бернадотом, были разбиты, атакованы кавалерией противника и отброшены на корпус Массены, который едва не увлекли за собою. Саксонцы отличаются храбростью, но и лучшие войска иногда удается обратить в бегство и в таких случаях офицерам бесполезно пытаться вновь сплотить людей, находящихся в пределах досягаемости сабель и штыков противника. Генералам и полковникам следует как можно быстрее оказаться во главе несущейся массы, затем развернуться кругом и своим присутствием и словами остановить отступление и вновь сформировать батальоны. В соответствии с этим правилом Бернадот, чья личная храбрость несомненна, поскакал галопом на равнину во главе своего штаба, чтобы оказаться перед беглецами и остановить их. Едва отделившись от толпы, он оказался лицом к лицу с императором, который иронично заметил: "Это и есть тот искусный маневр, посредством которого Вы намерены заставить эрцгерцога сложить оружие?" Досада Бернадота на беспорядочное бегство его армии, возросшая от того, что императору известно опрометчивое замечание высказанное днем ранее, заставило его онеметь. Постепенно оправившись. Он попытался невнятно извиниться, но император сурово и надменно произнес: "Я освобождаю Вас, мосье, от командования армейским корпусом, которым Вы управляете столь бездарно. Немедленно удалитесь, покиньте "Великую армию" в течение двадцати четырех часов; "сапожник", подобный Вам, мне не к чему". С этим он повернулся к маршалу спиной и принял на короткое время на себя командование саксонцами, восстановил в их рядах порядок и вновь повел их навстречу противнику.
При любых иных обстоятельствах Бернадот пришел бы в отчаяние от такой вспышки; но поскольку ему было приказано покинуть поле в тот момент, когда он скакал галопом во главе беглецов, что могло послужить удобным поводом для клеветников усомниться в его храбрости, хотя целью его отступления было остановить бегство солдат, он осознал сколь печально было его положение; утверждают что от отчаяния он готов был броситься на штыки противника. Его адъютант, однако, сумел удержать маршала от этого поступка и увел прочь от саксонских войск. Весь день он бродил по полю битвы и к вечеру казался за нашим левым флангом в деревне Леопольдау, где его офицеры убедили провести ночь в находящемся там красивом маленьком замке. Но, не успел он устроиться, как Массена, приказавший своему штабу обосноваться в Леопольдау, явился вступить во владение тем же замком. Поскольку. Традиционно генералы квартируются среди своих войск и не селятся в деревнях, где расположены полки их коллег, Бернадот хотел уступить Массене, однако, последний, еще не зная о несчастье своего коллеги, просил его остаться и расположиться вместе с ним, на что Бернадот согласился. Пока велись приготовления с их обустройством, офицер наблюдавший сцену между императором и Бернадотом, рассказал о ней Массене, после чего он передумал и пришел к выводу, что замок недостаточно просторен для двух маршалов и их штабов. Желая, тем не менее, сохранить видимость великодушия он сказал своим адъютантам: "Эта квартира - моя по праву, но поскольку бедный Бернадот попал в беду, я должен уступить ее ему, найдите мне другое место - сарай или еще что-нибудь!" Затем он сел в свою карету и уехал, не сказав ни слова Бернадоту, которого, этот отъезд глубоко задел. В своем раздражении он совершил еще одну очень серьезную ошибку. Несмотря на то, что он более не командовал саксонскими войсками, он обратился к ним с генеральским приказом, в котором отметил большую часть их подвигов, а, следовательно, и своих собственных, не дожидаясь обычного распределения почестей со стороны главнокомандующего. Это нарушение устава увеличило гнев императора, и Бернадот был вынужден оставить армию и вернуться во Францию.
Среди замечательных эпизодов битвы при Ваграме мне хотелось бы упомянуть бой между двумя кавалерийскими полками, которые, хотя и служили в неприятельских армиях, имели одного полкового шефа - князя Альберта Сахс-Тешену. Он женился на знаменитой эрцгерцогине Христине Австрийской, правительнице Нидерландов, и дважды обладая титулом князя, он шефствовал над полком гусар в Саксонии и кирасир в Австрии. И тот и другой носили его имя и, согласно традиции обоих государств, он в каждом полку назначал офицеров. Поскольку многие годы Австрия и Саксония находились в состоянии мира, ему было безразлично, в какой полк назначать офицера, лишь бы была вакансия, таким образом, члены одной семьи могли оказаться как среди саксонских гусар, так и среди австрийских кирасир. Теперь, из-за скверного и необычного стечения обстоятельств два этих полка встретились на поле битвы при Ваграме и, побуждаемые долгом и делом чести, атаковали друг друга. Странно, но кирасиры были разбиты гусарами, которые в своем желании реабилитировать в глазах Наполеона поражение саксонской пехоты сражались с величайшим энтузиазмом. Действительно, саксонская пехота, хотя и не раз демонстрировавшая свою храбрость, далеко не столь сильно сплочена и хорошо обучена, сколь кавалерия, которая по праву считается одной из лучших в Европе.
