К концу июня я чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к штабу Массены на острове Лобау, где новые товарищи дружески приветствовали меня. Штаб был многочисленным, в его состав входили несколько офицеров разных званий. Прежде чем продолжить мой рассказ о кампании 1809 г. я хотел бы познакомить вас с одним из них, который сыграл важную роль в событиях, предшествовавших сражению при Ваграме, - полковником Сен-Круа.
Шарль Экош де Сен-Круа, сын маркиза носящего то же имя, некогда посла Людовика XVI в Турции, был во всех отношениях человеком весьма выдающимся. Его военная карьера была блестящая. Наши семьи были связаны, и мы были близкими друзьями; нет ничего необычного в том, что желание служить вместе с ним послужило для меня сильным побудительным мотивом в принятии предложения Массены. Природная страсть Сен-Круа к войне была сильна, однако, удовлетворить ее он смог довольно поздно, поскольку ему было предназначено стать дипломатом, и при заключении Амьенского мира он служил в министерстве иностранных дел под началом Талейрана. Когда началась кампания 1805 г., ему было двадцать три, т.е. он был слишком стар для того, чтобы поступать в военную школу; и, если бы не счастливое стечение обстоятельств, он мог бы никогда не попасть в армию.
После Аустерлица Наполеон сформировал из взятых там пленных два иностранных полка для службы во французской армии. Поскольку управление ими осуществлялось не по тому уставу, что командование национальными войсками, он мог укомплектовывать их офицерским составом по своему желанию, даже в военное время назначая людей, не имеющих боевого опыта, но происходящих из хороших семей и рвущихся на службу. Посредством столь анормальной системы продвижения Наполеону удалось привлечь к себе приблизительно 150 образованных и богатых молодых людей, которые в противном случае были бы развращены инертной жизнью в Париже. Первым иностранным полком командовал племянник известного Ла Тур д'Оверня; вторым - весьма титулованный немец принц фон Исембург; полки стали знамениты благодаря именам своих командиров. Они были сформированы по дореволюционному образцу иностранных полков на французской службе, и, поскольку министр иностранных дел всегда отвечал за набор рекрутов в эти полки, Наполеон приказал Талейрану исследовать архивы в поисках прецедентов. Зная военные пристрастия молодого Сен-Круа министр поручил ему эту работу, и он не только проследил историю старых полков, но также предложил поправки, соответствующие изменившимся условиям. Пораженный здравым смыслом, продемонстрированным в данном проекте, и зная о желании автора служить в новом корпусе, император назначил его сначала майором, а вскоре после этого подполковником в полк Ла Тур д'Оверня. Поскольку император никогда не видел Сен-Круа, оказанная честь была большой, но едва не погубила его виды на будущее в самом начале.
Господин де М. (Мариоль. ред.), кузен императора, рассчитывал на звание подполковника, но получил лишь майора. Уязвленный в своем тщеславии он под пустячным предлогом затеял ссору с Сен-Круа. Зная о том, что он прекрасно владеет всеми видами оружия, его друзья не сомневались в его победе и эскортировали его кавалькадой до Булонского леса, но лишь один из них сопровождал его к месту, где находились противник с секундантом. Стрелялись из пистолетов, и господин де М., получив пулю в грудь, скончался на месте; после чего его секундант, вместо того, чтобы отправиться за помощью, думая лишь о последствиях, которые столь трагичная кончина родственника императора могла навлечь на него самого, бросился бежать через лес подальше от Парижа, даже не вернувшись за своей лошадью и ничего не сообщив друзьям убитого. Сен-Круа со своими друзьями также вернулся в город, а тело осталось лежать на земле. Между тем, ожидавшие возвращения господина М., слыша выстрелы, но, не видя его самого, оправились в лес, где и нашли тело бедняги. Случилось так, что, падая, он разбил череп о твердую корягу, а его друзья, осмотрев рану на голове, решили, что Сен-Круа, ранив противника из пистолета, прикончил его ударами рукоятки по голове. Казалось, это объясняло исчезновение погибшего секунданта, которому, вероятно, не хватило ни сил ни мужества предотвратить убийство. С таким представлением происшедшего они поспешили в Сен-Клу и сообщили о случившимся императрице, которая обратилась к императору с требованием справедливости. Был отдан приказ арестовать Сен-Круа, а т.к. он и не думал скрываться, то был посажен в тюрьму. Он, несомненно, пробыл бы в тюрьме все время, если бы друг семьи Фуше, уверенный в том, что он не способен совершить подобное преступление, не занялся активными поисками пропавшего секунданта. Будучи найден и доставлен в Париж, тот честно рассказал о том, как все произошло; и, более того, чиновники, уполномоченные вести расследование, обнаружили рядом с трупом выступающий корень, испачканный кровью, с прилипшими к нему волосами. Невиновность Сен-Круа была доказана, он был освобожден и отправился к своему полку в Италию.
Г. де Ла Тур д'Овернь был человеком достойным уважения, но без особых способностей к делам военным. Поэтому организацией полка занялся Сен-Круа и проделал это с таким рвением, что превратил его в один из лучших полков армии. Он отличился в Калабрии, чем заслужил большое уважение Массены, который после сражения при Эйлау послал за ним из Польши, несмотря на то, что забирать офицера особенно майора, из его полка, было совершенно против правил. По прибытии в Варшаву он был представлен Массеной императору, который, памятуя о смерти господина де М., принял его холодно, выразив маршалу свое недовольство тем, что тот отозвал его из полка. У императора была еще одна причина для столь недружеского приема. Будучи сам маленького роста, Наполеон отдавал предпочтение высоким, сильным, мужественным мужчинам; а Сен-Круа был маленький, хрупкий, с лицом хорошенькой белокожей женщины. Однако, в этом обманчиво слабом теле были заключены душа из стали, отвага героя и неиссякаемая энергия. Император вскоре признал эти качества, но, полагая для Сен-Круа достаточным начать со звания майора, ничего не сделал для него в эту кампанию. Однако, в 1809 г., когда Массена был назначен командовать армейским корпусом, он, помня о том, как император отчитал его за то, что он без разрешения прикомандировал Сен-Круа к штабу, обратился с соответствующей просьбой и получил его в качестве своего адъютанта.
В одном из боев, предшествовавших нашему вступлению в Вену, Сен-Круа захватил знамя противника, и император сделал его полковником; при Эсслинге он продемонстрировал удивительное мужество и смекалку. Предубеждение императора против него было окончательно развеяно благодаря важным услугам, которые он оказал корпусу Массене на острове Лобау. Каждый день император инспектировал фортификации острова, оставаясь на ногах по семь-восемь часов. Столь долгие прогулки утомляли Массену, который был уже несколько немощен, а генерал Беккер, возглавлявший штаб, часто не мог ответить на вопросы императора, тогда как Сен-Круа с его поразительной энергией и умом, все знал, все предвидел и мог дать самую точную информацию. Таким образом, Наполеон привык обращаться к нему, и постепенно Сен-Круа стал если не де юре, то определенно де факте, главой штаба армейского корпуса, который охранял остров Лобау.
Австрийцы так легко могли выбить нас с этого острова, что каждый вечер император уходил ог8орченным и каждую ночь проводил в мучительной тревоге. Едва проснувшись, он желал услышать новости о корпусе Массены, и Сен-Круа было приказано каждое утро на рассвете являться в комнату императора с докладом. Таким образом, каждую ночь полковник пешком обходил огромный остров, посещая наши аванпосты и изучая вражеские заставы, затем садился на лошадь и мчался за два лье в Шёнбрюнн. Адъютантам было приказано незамедлительно приводить его в спальню императора, где тот, одеваясь в его присутствии, обсуждал позиции обеих армий. Затем они галопом скакали на остров; весь день император инспектировал работы часто взбираясь на двойную лестницу, которую изобретательный Сен-Круа установил в качестве наблюдательного пункта, и откуда были видны передвижения войск противника на левом берегу, а вечером Сен-Круа сопровождал императора назад в Шёнбрюнн. Сорок четыре дня в ужасную жару работал он таким образом, не уставая и ни на секунду не снижая свою активность. Часто Наполеон вызывал его на совет, когда с маршалами Массеной и Бертье обсуждал наилучший способ переправить армию на левый берег. Переход должен был быть осуществлен в другом месте, поскольку было известно, что место предыдущей переправы эрцгерцог надежно укрепил траншеями. Сен-Круа предложил обойти вражеские укрепления, осуществив переход напротив Энцерсдорфа, что и было принято.
Короче говоря, мнение Наполеона о его достоинствах было столь высоким, что однажды он сказал русскому посланнику г. Чернышеву: "Никогда, с тех пор, как я командую армиями, не встречал я более одаренного офицера, никого, кто понимал бы мою мысль быстрее и выполнял ее лучше. Он напоминает мне маршала Ланна и генерала Дезэ, и если его не сразит молния, Франция и Европа будут изумлены перспективой, которую я перед ним открою". Эти слова вскоре стали известны повсюду, и ожидалось, что Сен-Круа быстро станет маршалом. Но, к несчастью, молния все-таки сразила его. Он был убит пушечным ядром в следующем году в воротах Лиссабона.
Наполеон, как правило, держа дистанцию с теми командирами, которых особенно ценил, время от времени был фамильярен с некоторыми, и даже развлекался тем, что вызывал одного из них на откровение. Поэтому случалось, что Ласаль, Жюно и Рапп говорили императору все, что приходило им в голову. Первые двое, которым едва ли не каждый год случалось проиграться, рассказывали о своих шалостях Наполеону, который всегда оплачивал их долги. Сен-Круа, который был слишком умен и слишком благовоспитан, чтобы злоупотреблять расположением, которым пользовался, тем не менее, когда император побуждал его к этому, умел быстро и остроумно ответить. Так, когда Наполеон, который часто брал его под руку во время прогулок по пескам острова Лобау, сказал ему во время одной из их многочисленных экспедиций: "Я помню, что после Вашей дуэли с кузеном моей жены я хотел расстрелять Вас; признаю, что это было бы ошибкой и очень большой потерей." "Истинная правда, сир, - ответил Сен-Круа, - я уверен, что теперь когда Ваше Величество знаете меня лучше, Вы не обменяли бы меня на одного из кузенов императрицы." "Неужели на одного! - сказал император, - Вы можете сказать, на многих из них". В другой раз, когда Сен-Круа присутствовал при том, как Наполеон, встав с постели и выпивая стакан холодной воды, сказал: "Я думаю, что Шёнбрюнн в переводе с немецкого значит "прекрасная весна", он был верно назван, поскольку источник в парке дает восхитительную воду, которую я пью каждое утро. Вы любите холодную воду?" "Нет, что Вы, сир, я предпочитаю хороший бокал бордо или шампанского". После чего император, повернувшись к своему камердинеру сказал: "Пошлите полковнику сотню бутылок бордо и такое же количество шампанского". И в тот же вечер, когда адъютанты Массены обедали на биваке под деревьями, мы увидели нескольких мулов из императорских конюшен, прибывших с двумя сотнями бутылок великолепного вина для Сен-Круа, и там же мы выпили за здоровье императора.
Так как момент повторной переправы через реку Дунай приближался, австрийцы усилили наблюдение за берегом малого рукава реки, который лежал между нами и ними. Они укрепили Энцерсдорф и, если группа французских солдат слишком приближалась к части острова напротив деревни, их аванпосты открывали огонь, на появление же двух или трех человек они не обращали внимание. Император желал близко рассмотреть приготовления противника; по этому поводу существует версия, что для того, чтобы сделать это , не подвергаясь опасности, он переоделся в рядового и отдежурил за часового. Эта версия не совсем верна, реальный факт был таков. Император и маршал Массена, одетые в сержантские шинели и сопровождаемые следовавшим за ними Сен-Круа в униформе рядового, подошли близко к берегу. Полковник разделся и вошел в воду, а тем временем Наполеон и Массена, дабы успокоить бдительность противника, сняли шинели, якобы также намереваясь искупаться, и спокойно изучили место, где хотели перебросить мосты. Австрийцы настолько привыкли видеть наших солдат, которые маленькими группами приходили искупаться в этом месте, что остались спокойно лежать на траве. Этот факт показывает, что командиры должны строго запрещать такого рода перемирие и отведение нейтральных точек, которые войска обеих сторон устанавливают для удобства.
Намереваясь переправляться через реку в этом месте, император решил, что там должны быть сооружены несколько мостов; но поскольку было более, чем вероятно, то, что по сигналу тревоги, данному аванпостами, австрийские войска, находящиеся в Энцерсдорфе, поспешат воспрепятствовать сооружению мостов, было решено, что 2500 гренадеров должны первыми переправиться на другой берег и сразу же первыми атаковать Энцерсдорф, чтобы отвлечь гарнизон и предотвратить его вмешательство в наши работы. Приняв такое решение, император сказал Массене: "Поскольку эта передовая колонна будет особенно незащищенной, мы должны сформировать ее из наших лучших отрядов и выбрать смелого и способного полковника для командования ими." "Но, сир, это моя работа," - сказал Сен-Круа. "Как так?" - спросил император, который вероятно, задал вопрос лишь для того, чтобы вытянуть ответ, который и получил. "Так ведь, - ответил полковник, - потому, что из всех офицеров на острове я - тот, кто выполнял самую утомительную работу на протяжении шести прошедших недель. Днем и ночью я был на ногах, исполняя Ваши приказы; и я молю, чтобы Ваше Величество были настолько добры, чтобы взамен дать мне командование 2500 гренадерами, которым предстоит первыми оказаться на вражеском берегу." "Хорошо, Вы получите его," - ответил Наполеон, сильно обрадованный благородным бесстрашием. Последние приготовления к переправе были завершены, атака была намечена на ночь 4 июля.
До наступления указанного срока в нашем армейском корпусе произошли два важных события. Генерал-лейтенант Беккер был хорошим офицером, хоть и ленивым, и сам виноват в том, что, критикуя все подряд, позволил себе открыто не одобрять план атаки Наполеона. Услышав об этом император отослал его назад во Францию. Мы увидим, как он отомстит за себя в 1815 г. Начальником штаба стал генерал Фририон, человек способный, но не обладающий твердостью, необходимой всякому, находящемуся под началом Массены. Другое событие едва не лишило императора помощи самого Массены в предстоящем сражении. Однажды, когда они с Наполеоном объезжали остров, лошадь маршала наступила в яму и упала, поранив ногу своего наездника так сильно, что он не мог держаться в седле. Это было тем более досадно, что сражение должно было происходить в той же местности, что и битва при Эсслинге, и Массена, разумеется, знал ее очень хорошо. Он, однако, проявил решительность, заявив, что, несмотря на боль, его доставят на поле боя на носилках, как маршала де Сакса при Фонтенуа. Носилки были готовы, но после замечания которое я отважился сделать, маршалу пришло в голову, что данный вид транспорта довольно претенциозен и не настолько безопасен, как легкий экипаж, который с четверкой хороших лошадей мог перемещать его по местности гораздо быстрее, чем люди. Поэтому было решено, что он поедет именно таким образом, сопровождаемый своим врачом - доктором Бриссе, который с безупречным хладнокровием под огнем ежечасно менял компрессы два дня, в течение которых длилось сражение при Ваграме, и во время последующих боев.
Зная, что противник ожидает, что он, как прежде, будет переправляться между Асперном и Эсслингом, и что важно скрыть свой план обхода их позиции посредством переправы напротив Энцерсдорфа, Наполеон внимательно следил за всеми, кто прибывал на остров по двум большим мостам, связывавшим его с Эберсдорфом. К концу срока, должно быть, каждый на острове знал секрет, но, поскольку казалось несомненным то, что на нем не было никого, кроме французских солдат и слуг офицеров, которые охранялись, никакой опасности со стороны любопытствующего противника не ожидалось. Это, как оказалось, было ошибкой, т.к. эрцгерцог ухитрился внедрить среди нас шпиона. Как раз, когда он собирался передать информацию о месте, в котором мы планировали атаковать, маленькая девочка принесла мамелюку Рустану написанное по-венгерски анонимное письмо с предупреждением, что оно важное и срочное. Сначала предположили, что письмо просительное, но переводчики вскоре перевели его и поставили в известность императора. Он немедленно отправился на остров и по прибытии приказал приостановить все работы и каждую живую душу - войска, штабы, интендантов, мясников, булочников, поваров и даже слуг офицеров выстроить для парада. Как только все построились, император объявил, что шпиону удалось проникнуть на остров в надежде остаться незамеченным среди 30000 человек; и теперь, когда все заняли свои места, он приказал каждому посмотреть на своего соседа справа и слева. Успех этого плана оказался мгновенным. Среди мертвой тишины было слышно, как два солдата закричали: "Вот человек, которого мы не знаем". Его арестовали, обыскали и пришли к выводу, что он переодет во французскую униформу, снятую с человека, убитого при Эсслинге.
Этот негодяй, родившийся в Париже, оказался высокообразованным. Проигравшись, он спасаясь от кредиторов, сбежал в Австрию, где предложил себя в качестве шпиона австрийскому штабу. Маленькая лодка ночью переправляла его через Дунай, высаживала в лье от Эберсдорфа и следующей ночью по сигналу забирала его обратно. Он уже неоднократно бывал на острове, примкнув у отрядам наших войск, отправлявшихся в Эберсдорф за провизией и материалами. С целью остаться незамеченным он всегда появлялся в многолюдных местах и работал с солдатами на укреплениях. Он получал еду в столовой, проводил ночь вблизи лагерей, а утром, вооружившись лопатой, будто бы по пути к месту работы, обходил весь остров, изучал работы и, лежа под ивами, делал поспешные наброски. Следующей ночью он отправлялся с докладом к австрийцам, а затем возвращался для продолжения наблюдений. Он предстал перед военным судом и был приговорен к смерти; но выраженное им горькое раскаяние в том, что он служил противникам Франции, побудило императора смягчить наказание. Однако, когда шпион предложил обмануть эрцгерцога, отправившись к нему с фальшивым докладом о том, что он видел, и по возвращении рассказать французам о действиях австрийцев, император, возмущенный новым проявлением бесчестия, предоставил его судьбе и разрешил его расстрелять.
Между тем, день великого сражения приближался. Наполеон собрал вокруг Эберсдорфа итальянскую армию, корпуса Даву, Бернадотта, гваврдию и превратил остров Лобау в огромную крепость. Прочные мосты обеспечивали переход через большой рукав Дуная, и все было готово для переброски нескольких мостов через малый рукав. С целью укрепить убежденность эрцгерцога в том, что он намерен вновь переправляться между Эсслингом и Асперном, Наполеон велел на рассвете реконструировать небольшой мост, по которому он отступал после битвы при Эсслинге, и послал по нему две дивизии, перестрелка которых должна была отвлечь внимание противника, пока велись приготовления к нашей атаке на Энцерсдорф. Маловероятно, что эрцгерцог мог предположить, что Наполеон осуществит фронтальную атаку на огромные фортификации, окружающие Эсслинг и Асперн; воистину, это было бы взятием быка за рога.
Второй и третий дни обе стороны провели в приготовлениях. Французская армия численностью в 150000 человек была сосредоточена на острове Лобау; эрцгерцог собрал равные силы на левом берегу, где его войска, расположенные двумя линиями, образовали огромную дугу, перекрывавшую те части острова, которые были напротив них. Правый конец этой дуги опирался на Флоридсдорф; центр занимал деревни Эсслинг и Асперн, которые были надежно укреплены траншеями и соединены фортификационными сооружениями, снабженными пушками. Наконец, левая часть дуги находилась у Гросс-Энцерсдорфа с сильным отрядом у Мюльлёйтена. Таким образом, эрцгерцог обозревал все точки острова, в которых мы могли появиться; но поскольку по какой-то необъяснимой причине он решил, что Наполеон атакует его центр, переправившись через малый рукав реки Дунай в том же месте, что и в мае, австрийский командующий сконцентрировал все свои силы на широких равнинах, простирающихся от тех деревень до Дойч-Ваграма и Маркграфнойзидель, большой деревни у ручья Руссбах, крутые берега которого, возвышающиеся насыпью, являют собой отличную оборонительную позицию. Его правый фланг был слабым, а левый - еще слабее, поскольку, хотя он и приказал своему брату эрцгерцогу Йоханну, командующему венгерской армией, с его 35000 человек быть к утру 5 июля в Унтер-Зибенбрюнне и связаться слева со второй линией главной армии, его приказ не был выполнен.
Согласно указаниям императора, французская армия начала свою атаку в 9 пополудни 5 июля. Как раз в это время разразилась ужасная гроза, ночь была непроглядная, дождь лил стеной, и шум грома сливался с грохотом нашей артиллерии, которая, будучи защищена от обстрела противника бруствером, нацелила весь свой огонь по Эсслингу и Асперну. Таким образом, убежденный в том, что мы намерены переправляться в том же месте, эрцгерцог сосредоточил там все свое внимание, не беспокоясь об Энцерсдорфе, по направлению к которому двигалась основная часть наших сил. Лишь только раздались первые выстрелы, маршала Массену доставили к месту первой атаки. Император вскоре присоединился к нам. Он был в хорошем настроении и сказал маршалу: "Я восхищен этой грозой. Какая прекрасная ночь для нас! Австрийцы не могут видеть наши приготовления к переправе напротив Энцерсдорфа, и они ничего не узнают о них, покуда мы не займем эту важную позицию, а к тому времени наши мосты будут переброшены, и часть моей армии будет сформирована на берегу, который, как они думают, мы защищаем".
Действительно, полковник Сен-Круа, бесшумно переправившись со своими 2500 гренадерами, занял свой участок на фланге противника перед Энцерсдорфом. В этом месте стоял биваком полк хорватов. Атакованные врасплох, они упорно защищались штыками; но наши гренадеры, воодушевленные голосом Сен-Круа бросившегося в самую гущу схватки, отбросили противника, который в беспорядке отступил к Энцерсдорфу. В этой большой деревне, окруженной стеной с бойницами, перед которой был бруствер, было полно пехоты, а все выезды были перекрыты небольшими земляными укреплениями. Взятие деревни приступом осложнялось также тем, что все дома были сожжены, и в любой момент гарнизону могла оказать поддержку бригада генерала Нордманна, расположенная немного позади между этой деревней и деревней Мюльлёйтен. Но никакая преграда не удержала Сен-Круа, который во главе своих гренадеров взял приступом внешние укрепления и, неотступно следуя за противником, вперемешку с ним вошел в редан, прикрывавший южные ворота. Ворота были закрыты, Сен-Круа выбил их под градом пуль. Завладев этим входом, полковник и его солдаты ринулись в деревню, тогда как гарнизон, ослабленный огромными потерями, укрылся в замке. Но при виде штурмовых лестниц, которые Сен-Круа приказал поднять, австрийский командующий капитулировал. Таким образом, Сен-Круа, которого этот боевой подвиг надолго прославил, стал хозяином Энцерсдорфа, к огромному удовлетворению императора, планам которого эта капитуляция сослужила большую службу. Он приказал, чтобы восемь мостов были немедленно переброшены через малый рукав между островом и Энцерсдорфом. Первый из этих мостов был изобретением самого императора. Он состоял из четырех секций, соединенных шарнирами таким образом, чтобы его можно было поворачивать в соответствии с береговыми изгибами; один конец крепился к деревьям острова, тогда как другой подводился к противоположному берегу при помощи троса, перевозимого лодкой. Колеблемый течением, этот подвижной мост совершал полный оборот вправо и был готов к использованию через минуту. Через четверть часа другие семь были установлены, дав возможность Наполеону быстро переправить на левый берег корпуса Массены, Удино, Бернадотта, Даву, Мармона, армию принца Евгения, артиллерийский резерв, всю кавалерию и, наконец, гвардию.
В то время, как император извлекал пользу из захвата Энцерсдорфа, эрцгерцог, все еще уверенный в том, что противник намерен объявиться между Эсслингом и Асперном впустую тратил время и боеприпасы, изводя патроны и ядра на ту часть острова, которая была обращена к этим деревням, воображая, что наносит огромный урон французским войскам. Поскольку, в той части находились лишь несколько наших разведчиков, хорошо защищенных земляными укреплениями, снаряды не причинили никакого вреда, а тем временем основная часть наших войск пересекала малый рукав реки, выстраиваясь на левом берегу. Австрийский генерал был изумлен, когда направляясь к старому полю битвы утром 5 июля с намерением застать нас врасплох в момент высадки, осознал, что его левый фланг обойден французской армией, которая двигаясь к Захсенгангу и вскоре заняла это место. Удивленный тем, что его тыл находится под угрозой, эрцгерцог был вынужден, чтобы развернуться к нам лицом, совершить крупномасштабное отступательное движение в направлении Руссбаха, все время находясь ввиду Наполеона, в то время как различные наши корпуса занимали свой боевой порядок на огромной равнине, расстилавшейся перед нами.
Император посла три сильные кавалерийские дивизии с несколькими батальонами, поддерживаемые легкой артиллерией, наблюдать за эрцгерцогом Йоханном к Зибенбрюнну; эти войска находящиеся вне линии сражения, были предназначены единственно для предотвращения неожиданного нападения. Из главной армии корпус Даву, остававшийся у Руссбаха, образовывал правый фланг, центр составляли баварцы, вюртембержцы, корпуса Удино и Бернадотта, а также итальянская армия. Левый фланг под командованием Массены двигался вдоль малого рукава реки Дунай в направлении к Эсслингу и Асперну. Каждый из этих корпусов, выдвигаясь вперед, должен был взять приступом деревни, лежащие на их пути. Резерв составляли корпус Мармона, три дивизии кирасир, многочисленная артиллерия и вся гвардия. Наконец, генерал Рейнье с одной дивизией и орудиями оставался охранять остров Лобау и заняться восстановлением старого моста, которым мы воспользовались во время нашего предыдущего сражения. После ужасной ночи настал великолепный день. Французская армия торжественным маршем величественно двинулась вперед, предшествуемая шквальным огнем артиллерии, которая подавляла всякое сопротивление со стороны противника. Полки, составляющие австрийский левый фланг, с генералом Нордманном впереди были первыми с кем пришлось столкнуться. Посланные из Энцерсдорфа и Мюльлёйтена, они попытались защитить Раасдорф, но были отброшены назад, а генерал Нордманн был убит в этом бою. Этот офицер родом из Эльзаса, прежде был полковником Брешенских гусар. В 1793 г. в одно время с Думурье, он вместе с частью своего полка дезертировал к противнику и перешел на службу к Австрии.
Поначалу не встречая на своем пути серьезного сопротивления, мы последовательно заняли Эсслинг, Асперн, Брайтенлее, Раасдорф и Зюссенбрюнн. Пока план Наполеона был успешным, войска переправились через Дунай и заняли равнину на левом берегу. Но ничто не могло считаться решенным пока мы не победили и окончательно не разбили противника. И здесь эрцгерцог допустил серьезную ошибку; вместо того, чтобы объединить все силы у Руссбаха, он разделил их, заставив отойти по двум сильно расходящимся направлениям; одну половину - к Маркграфнойзиделю, за Руссбахом, а вторую - к высотам Штаммерсдорфа, при этом правое крыло находилось, явно, слишком далеко от поля сражения. Позиция на берегу Руссбаха - сильная, позволяющая держать под обстрелом равнину и защищенная ручьем, хотя и небольшим, но представляющим собою хорошее препятствие для пехоты, которой не просто преодолеть его слишком крутые берега, разве что с большими трудностями; тогда как единственный путь для кавалерии и артиллерии - по мостам в деревнях, удерживаемых австрийцами. Однако, поскольку Руссбах был ключом позиции, Наполеон решил взять его. Поэтому он приказал Даву атаковать Нойзидель, Удино и Бернадотту - Баумерсдорф и Ваграм - соответственно, в то время, как принц Евгений, поддерживаемый Макдональдом и Ламарком, переправился через поток между двумя вышеуказанными деревнями. Легкая артиллерия гвардии сокрушила австрийцев своим огнем, но маршал Бернадотт, командующий саксонцами атаковал Ваграм столь нерешительно, что не добился успеха. Переправившись через Руссбах. Макдональд и Ламарк на мгновение подвергли опасности центр противника, но эрцгерцог, задействовав резервы, вновь отбросил наши войска за ручей. Сначала это перемещение было совершено в безупречном порядке, но с наступлением ночи наша пехота, только что отразившая фронтальную атаку австрийской легкой кавалерии, видя у себя в тылу бригаду французской кавалерии, которую генерал Сальм вел к ней в поддержку, решила, что они отрезаны, в результате чего случился некоторый беспорядок, усугубленный грубой ошибкой некоторых саксонских батальонов, обстрелявших дивизию Ламарка. Однако, эта путаница вскоре была устранена. Атака Удино на Баумерсдорф, выполненная недостаточно сплоченно, также была отражена; лишь Даву добился некоторого успеха, форсировав Руссбах и обойдя с фланга Нойзидель; он вот-вот должен был взять эту деревню, несмотря на упорную защиту, однако, ночь принудила его приостановить атаку, вскоре после чего император приказал ему отступить, дабы не оставлять его в изоляции и без защиты на той стороне ручья.
