На следующий день мы вступили в Смоленск. При свете дня мы не могли войти в город. Русские стояли на противоположной стороне, на высотах, и буквально изрешетили город снарядами. Мы были в бедственном положении. Днем, после двух, был дан приказ начинать генеральную атаку. Битва была чрезвычайно кровопролитной и прекратилась только с наступлением дня. Пожар охватил весь город этой прекрасной августовской ночью. Для того, чтобы войти в него, нам пришлось пересечь низменность и затем подняться к воротам, которые были забаррикадированы мешками с солью. Тысячи мешков преграждали вход в эти впечатляющие ворота. Что же касается улиц, то они были похожи на топку печи. А большие склады представляли собой тлеющие угли, в особенности, склады с сахаром. Невозможно передать разнообразие цветов пламени. Можно смело сказать, что Смоленск дорого нам дался, а русские еще дороже. Потеря и того, и другого, была очевидна. Мы проехали по городу, для того, чтобы занять высоты. Затем на несколько дней мы задержались в Смоленске. Для того, чтобы выйти из города, нам пришлось спуститься по отвесному склону, пройти по мосту и повернуть резко направо. Расстояние от Смоленска до Москвы 93 лье, весь этот путь лежит через дремучие леса. 19-го августа состоялось сражение, которое отбил маршал Ней в Валутино. Император получил донесение о сражении, и узнал, что маршал Даву продвинулся на три лье вперед от линии сражения. Он прошел через лес, не заметив этого, и теперь, мог быть отрезан русскими. Император, предвидя это, отправил меня для того, чтобы приказать ему отступать.
Достигнув маршала, я передал ему депешу. Он незамедлительно приказал своему резерву возвращаться назад, а корпусу отступать, и отправил меня. Невдалеке я обнаружил колонну его резервного подразделения, занявшего целую дорогу в лесу. Не имея возможности пройти сквозь них, я повернул по дороге налево, которая была параллельна моему пути, и галопом поскакал, чтобы быть впереди отступающего дивизиона, и натолкнулся на колонну русских, которые шли по этой узкой дороге. Несмотря на это бедственное положение отступления, я не потерял присутствия духа и громовым голосом закричал: "Вперед!" И, повернув назад, я проскакал сквозь испуганных дезертиров, которые остановились перед дорогой. Наконец-то, я оторвался от противника, и, выбравшись на основную дорогу, я доложил офицерам о том, что русские были в лесу.
На пути я встретил гвардейцев, они покинули Смоленск 25-го августа для того, чтобы достичь своей заставы. Я также увидел императора и доложил ему о происшедшем. "Вы видели сражение?". Спросил император. "Нет, сир, но на дороге было полно русских и очень много французов". "Вы не можете идти со мною; вы пойдете вместе с обозами завтра и присоединитесь ко мне".
Своему слуге он сказал: "Позаботьтесь о нем; он будет следовать за вами". Обо мне хорошо позаботились, на следующий день мне дали лошадь, для того, чтобы моя лошадь отдохнула. Форсированным маршем мы догнали императора. 29-го русские покидали город на берегах Вязьмы, они подожгли склады, уже полыхал четвертый город. Это продолжалось на протяжении сорока лье; они безжалостно подожгли сарай со своими ранеными, которые уже превратились в пепел. На всем пути не осталось ни одного барака. Что же касается их раненных, то ампутации с успехом осуществлялись, бинты наносились; но потом они отправляли их в мир иной. И если у них не было времени похоронить их, то они сваливали их в груды для того, чтобы мы это видели. Это зрелище разрывало сердце.
После того, как император провел часть дня, 6-го сентября, занимаясь рекогносцировкой положения противника, отдавал приказы к сражению, которое было назначено на следующий день Оно известно как сражению за Москву. Для того, чтобы перейти равнину, занятую русскими, необходимо было покинуть лес. Справа от дороги возвышался громадный редут, откуда расстреливали все, что к нему приближалось. Понадобились огромные усилия, чтобы его взять. Наконец это удалось кирасирам, и тогда наши колонны высыпали на равнину. Главный резерв помещен был слева от большой дороги, боевых колонн не было видно, так как деревья и кустарник заслоняли их. Ночью войска были расставлены, а на рассвете все было уже на ногах и артиллерия начала действия с обоих флангов. Император приказал своим резервам сделать большое движение и разместил их на этот раз справа от большой дороги у глубокого оврага, где они и выстояли не трогаясь целый день. Здесь находилось 20 или 25 тысяч человек, отборные силы Франции, все они были в парадной форме. Наши войска делали все усилия, чтобы захватить редуты, расстреливавшие на нашем правом фланге нашу пехоту, но их все время отражали, а между тем занятие этой позиции решало победу.
Генерал проводил меня к императору. "У тебя хорошая лошадь? - "Да, государь!" - "Скачи сейчас же и передай этот приказ Коленкуру, ты найдешь его справа отсюда вдоль леса, ты заметишь там кирасир, которыми он командует. Возвращайся только по окончании дела".
Приезжаю, являюсь к генералу и передаю ему приказ. Он прочел и обратился к своему адъютанту со словами: "Вот приказ, которого я ждал. Трубите, чтобы садились на лошадей и зовите сюда полковников". Они прибыли верхами и стали в круг. Коленкур прочел им приказ, чтобы редуты были взяты, распределил, кому в какой линии следовать и прибавил: "Я буду во второй линии. Вы, офицер штаба, следуйте за мной и не теряйте меня из виду". - "Слушаю, генерал!" - "Если я паду, то Вы, полковник, примите командование. Редуты надо брать при первой же атаке". Затем он обратился ко всем полковникам: "Вы слышали мои слова, становитесь во главе своих полков. Гренадеры нас ждут. Не теряйте ни минуты! За мной рысью, а как только подойдем на ружейный выстрел - галопом. Гренадеры атакуют с фронта".
Кирасиры понеслись вдоль леса и ринулись на редут с задней стороны, тогда как гренадеры устремились к валу. Кирасиры и гренадеры врассыпную сражались с русскими. Храбрый Коленкур упал подле меня, убитый наповал. Я присоединился к старому полковнику, принявшему на себя командование, и все время не выпускал его из виду. Атака кончена, и редуты в наших руках. Старый полковник говорит мне: "Поезжайте, скажите императору, что победа наша. Я сейчас отправлю ему штаб-офицеров, взятых в плен на редуте".
Все силы русских двинулись на помощь к этому редуту, но маршал Ней расстреливал его с правого фланга. Я поскакал галопом через поле битвы, видел, как ядра взрывали поле и не надеялся выбраться оттуда. Подъехав к императору, соскакиваю с лошади, подхожу к нему, снимаю шляпу, и тут замечаю, что у ней не достает заднего угла. - "Ну, сказал император - ты дешево отделался". - "Я и не заметил этого: редуты взяты, генерал Коленкур убит". - "Ах, какая потеря!" - "К Вам сейчас приведут много офицеров".
Император потребовал свою медвежью шкуру; он находился в это время на склоне оврага в полулежачем положении. Сюда привели взятых в плен офицеров, сопровождаемых гренадерской ротой. Их разместили в порядке их чинов. Император обошел всех и спросил, не сделали ли им солдаты чего дурного; они ответили, что ни один солдат не задевал их. Старый гренадер вышел из строя и сказал, передавая оружие императору: "Я взял в плен этого старшего офицера". Император выслушал гренадера, спросил его имя и затем задал вопрос: "А что сделал твой капитан?" - "Он первым вошел на редут". Обращаясь к капитану император сказал: "Я назначаю тебя батальонным командиром, твои офицеры получат по кресту. Капитан! - закончил он - скомандуй им равнение направо и отправляйтесь все на поле чести. "Да здравствует император!" прокричали они и быстро побежали к своему знамени.
Ночь мы провели на поле битвы, а на другой день император приказал подобрать раненых. Зрелище, которое мы увидели, привело нас в дрожь; русские ружья покрывали землю, около их громадных походных госпиталей лежали груды трупов; кучей лежали части тела оторванные от туловища.
Мюрат преследовал русских так энергично, что они сжигали всех своих раненных, мы видели их обуглившиеся тела. Вот как преступно обращаются они с солдатом.
Император покинул Можайск днем 12-го и перевел свою штаб-квартиру в небольшую деревню, Тартаки. Граф послал меня и сказал: "Вы - счастливчик: император собирается направить вас к принцу Мюрату, который вступает завтра в Москву. Идите, получите приказы императора". Когда я пришел к его высочеству, он сказал: "Я приказываю вам присоединиться к Мюрату; возьмите ваших жандармов и когда достигните Кремля, изучите его и поставьте жандармов у всех входов. Монтион, дайте ему своего переводчика и мою депешу для Мюрата. Завтра утром вы отправляетесь". Как я гордился этим поручением, данным мне! К десяти часам я достиг Мюрата. Я передал ему депешу. Я передал ему депешу. Нам необходимо идти вперед, сказал он, вы следуете со мною со своими жандармами". "Да, принц". "Но, у вас только часть шляпы". "Русские хотели заполучить другую для трута". Он засмеялся "Вы раньше были в гвардии?" "Да, принц, в пеших гренадерах". "Вы - один из ветеранов. Отдайте приказ вашим жандармам быть уже в седлах в одиннадцать часов, вы выезжаете вместе с нами вперед к мосту".
Мы направились из леса. Сухая и песчаная равнина быстро поднималась перед нами напротив длинного моста, построенного на сваях, под которыми не было воды; он использовался только во время таяния снега. Когда мы подошли к мосту, там были власти города и русский генерал, который вручил ключи князю. После обычных церемоний, князь вручил русскому генералу шкатулку, богато украшенную бриллиантами, и мы вошли в город по хорошо вымощенной улице. За нами шествовали батальон, четыре пушки, отряд кавалерии; все люди прильнули к окнам для того, чтобы увидеть наше шествие, дамы предлагали нам бокалы вина, но никто из нас не остановился. Мы продвигались медленно. В конце этой улицы мы подошли к Кремлю. Восхождение к нему довольно крутое. Это мощная крепость, обращенная к городу, разделенному на две части, и поэтому, кажется, что два города лежат перед ним. Вправо, на возвышении находится удивительный дворец императора. На площади, налево от Кремля расположен большой арсенал; направо, церковь, позади которой стоит дворец, а напротив площади находится великолепное общественное здание. Когда мы повернули направо, нас встретил град пуль из окон арсенала. Мы повернули назад, двери арсенала были открыты настежь, на первом и на втором этаже было полно пьяных солдат и крестьян. Началась бойня; те, кому удалось бежать, скрылись в церкви. Я потерял свою лошадь. После этого побоища, принц Мюрат продолжал шествие, и мы прошли в нижний город, для того, чтобы пройти город и выйти на Калужскую дорогу.
У Кремля я покинул принца, для того, чтобы выполнить мои приказы. Мой переводчик привел меня к магистрату, где я разместил своих жандармов, а потом проводил меня в замок. Должно быть, этот переводчик сказал что-то лестное обо мне, т.к. нам тут же предложили перекусить, и там, я впервые попробовал чай с ромом. Я расположился в доме русского генерала, со мной были четыре жандарма и переводчик. С гвардейцами я изучил подземную часть, а затем пришел во дворец. Там можно было легко заблудиться. Я выставил посты жандармов, еду им приносил человек, который меня так радушно принял. Я и мой гвардеец были приглашены в курительную комнату. Я не знаю, почему их так поразил мой головной убор, но они все уставились на него, и каждый хотел его потрогать.
Я вернулся к гробницам царей. Я был поражен, увидев у подножия этого огромного памятника, колокол непомерных размеров. Мне рассказывали, что он упал с лесов и поэтому был водружен на этом месте. По окружности этот колокол был украшен и для того, чтобы его было видно, выложен вокруг кирпичами. Я вошел в захоронение царей и увидел колокол, который заменяет тот, о котором я только что говорил; он огромен; его язык - это что-то неслыханное. Тысячи имен выгравированы на нем.
Прекрасная улица, идущая от Кремля окружена прекрасными дворцами. Эта часть города не была сожжена и стала нашим убежищем.
Когда я выполнил обязанности, предписанные мне, я ожидал императора, но напрасно; он не пришел. Он расположил свою штаб-квартиру в предместье; гвардия забрала все из дворца и отпустила моих четырех жандармов. Когда я проходил площадь Кремля, я увидел солдат, несущих меховые шубы и медвежьи шкуры; я остановил их, чтобы купить это. "Сколько стоит?" "Сорок франков". Я сразу же ее купил, заплатив цену, которую он просил. "А эта медвежья шкура?" "Сорок франков" "Вот, возьмите" Это было огромной удачей заполучить эти две бесценные вещи для меня. Я шел вместе со своими жандармами в дом русского генерала. Император пожелал ночью покинуть свою штаб-квартиру в предместье и переехал в Кремль, впоследствии там занялся пожар в двух нижних башнях. Должно быть, потребовалось много людей, для того, чтобы поджечь город во всех его частях одновременно. Мы узнали, что в этом приняли участие все преступники из тюрьмы; каждый человек отвечал за улицу и переходил от дома к дому, поджигая его. Нам пришлось скрываться на площадях и больших садах. Семьсот поджигателей были арестованы и с факелами в руках были приведены к Кремлю. Пожар становился более устрашающим из-за ветра, который срывал железо со сводов дворцов и церквей; все люди, войска оказались посреди огня. Ветер был ужасным, листы железа переносились ветром на значительные расстояния. В Москве было 800 противопожарных средств, но их все увезли.
Около 11 часов вечера мы услышали пронзительные крики в саду и отправились узнать в чем дело. Мы увидели, как наши солдаты грабили женщин, сдергивая с них ожерелья и серьги. Мы прекратили грабеж. Здесь было около 200-300 женщин все со своими детьми на руках. В их глазах отражался ужас пожара горящего города, но я не видел, чтобы хотя бы одна из них проливала слезы.
16 сентября вечером император вынужден был удалиться из Москвы и устроиться в 4 верстах от города в Петровском замке. Армия также вышла из города и оставила его беззащитным против грабежей и пожаров. В Петровском император провел четыре дня, дожидаясь пока в Москве не прекратиться огонь. Он вернулся туда 20 сентября и снова занял нетронутый пожаром Кремль. Большой штаб был поселен в Кремле, а малый штаб, к которому я принадлежал, поместился около заграждения недалеко от Кремля. Я с двумя своими товарищами назначен был адъютантом к одному штабному полковнику, которому поручено было эвакуирование госпиталя.
Мы все четверо со своими слугами (у одного только полковника их было трое) и лошадьми поселились в доме одной княгини. Полковник умел хорошо распоряжаться. Он посылал нас по госпиталям, но сам туда не заглядывал; он предпочитал оставаться дома и устраивать свои собственные дела. По вечерам полковник уходил в сопровождении своих трех слуг, запасавшихся свечами; узнав, что в церквах образа выступают рельефами на серебряных пластинках, он шел туда, приказывал снимать иконы, потом всех святых подвергал плавке и превращал их в простые слитки. Свое украденное добро он за банковые билеты продавал евреям. Это был грубый человек и притом самой непривлекательной внешности.
Мы имели в своем распоряжении тысячи бутылок бордо, шампанского, тысячи фунтов сахара. Каждый вечер княгиня приказывала приносить нам четыре бутылки хорошего вина и сахар. Ее погреба были полны. Она часто нас навещала и говорила с нами хорошим французским языком. Однажды вечером полковник стал показывать нам свои покупки и свои хищения (обыкновенно он куда-нибудь уходил в это время со своими слугами). Показал, промежду прочим, и приобретенные им чудные меха сибирских лисиц. В свою очередь, я имел неосторожность показать свой соболий мех, и он потребовал от меня, чтобы я обменял его на шкурку сибирской лисицы. Пришлось уступить, так как я боялся его мстительности. Он имел варварство отнять у меня этот мех, только затем, чтобы продать его королю Мюрату за 3000 франков. Этот грабитель церквей позорил имя француза. Я помню, как потом он умер недалеко от Вильно, не перенеся морозов. Бог наказал его. Слуги полковника опустошили его карманы.
Все больницы в Москве были под открытым небом. Русские и французы умирали вместе в этих зараженных местах. Каждое утро повозки нагружались мертвыми; и я видел, как их хоронили. С повозок их сбрасывали в ямы 20-ти футовой глубины. После того, как огонь угас, были пересчитаны уцелевшие дома; их было десять тысяч; а сожженных усадеб и церквей было более 500. Все, что от них осталось - это большие трубы и печи. Они были похожи на лес, который был срублен, и от которого остались только пни. Землю можно было пахать, т.к. на ней не осталось даже камня.
Усадьбы, занимавшие половину города, с парками, ручейками и оранжереями, достаточно просторными для того, чтобы вмещать деревья значительной высоты, которые могли бы давать урожай к зиме. Это было одно из самых ценных мест Москвы. Потери нельзя было даже и сосчитать. Никто не мог представить более грустного зрелища.
Моя тяжелая служба кончилась, и несколько дней после этого я отдыхал. Генерал сказал мне: "Я оставляю Вас при себе; больше Вы меня не покинете, обедать Вы будете за моим столом. Вы довольно уже помучились при очистке госпиталей. Отдохните". Приятно было состоять при таком генерале; только одна была у меня забота доставить корм своим лошадям, а затем приходилось еще похлопотать о столе. Обед генерала был на 12 кувертов, а так как его адъютант был немного ленив, то я сказал ему: "Не хлопочите больше, я позабочусь". В дом притекало все необходимое, у нас было достаточно провизии, чтобы провести здесь зиму, чтобы прокормить и себя и своих лошадей. Я не отказывался от выполнения своих обязанностей передать депешу тогда, когда подойдет моя очередь. Император получал сводки каждый день. Из Москвы он выслал трофеи, среди них крест с гробницы царя. Это было истинное зрелище, были воздвигнуты леса для, того, чтобы снять этот крест. Люди на нем был похожи на карликов. Этот крест был 30 футов высотой и был вылит из серебра. Все трофеи были упакованы и на больших повозках были отправлены генералу Клапареду с батальоном сопровождения, и впоследствии. Он и начал отступление первым. Евреи проинформировали наших солдат о тайнике, вырытом в земле. Их алчность только повредила несчастным людям. Никто в армии не остановил грабеж. Было печально наблюдать это.
На 23 октября император дал приказ увезти его квартиру и всю его канцелярию и двигаться к Можайску. Приказание было выполнено с поразительной быстротой; все приготовления были закончены в какие-нибудь три часа. Мы возвратились к нашей княгине, там мы нашли прекрасных лошадей, которых держали спрятанными в погребе. Мы взяли себе двух лучших и велели сейчас же впрячь их в красивую повозку. Тем временем я запасался провизией, прежде всего, взял 10 голов сахара, большой ящик с чаем, изящные чашки и котел. Всю повозку загрузили провизией.
В 3 часа мы вышли из Москвы. Но двигаться было невозможно: дорога была загромождена повозками, которыми в изобилии запаслись все наши грабители. В 12 верстах от Москвы мы услышали страшный взрыв. Толчок был таким сильным, что почва задвигалась под нашими ногами. Говорили, что под Кремлем было заложено 60 пороховых бочек с семью пороховыми приводами и горючими веществами, разложенными на бочках. Наши 700 поджигателей, забранные с трутом в руках, нашли здесь свою смерть. Все они были каторжниками.
На протяжении 50 верст стояли повозки. Когда мы добрались до нашей первой остановки, я уже достаточно намучился со своей тележкой: поэтому я приказал взвалить всю провизию на лошадей, а тележку сжечь. После этого мы могли уже двигаться свободно. С невероятными усилиями достигли мы главной квартиры в Можайске.
Колонна повозок на протяжении 12 лье тянулась по дороге. К тому времени, когда я достиг нашего первого места привала, мне уже опостыл вид повозок. Всю провизию я переложил на лошадь и сжег повозку. После этого, мы были в состоянии проходить везде. Самым трудным было то, что мы, наконец, дошли до нашей штаб-квартиры за Можайском. На следующий день император вышел на поле сражения под Москвой и горько вздохнул, когда увидел мертвых, которые еще не были похоронены. 31 октября. В 4 часа дня мы достигли Вязьмы. 6 ноября наступила русская зима со всей своей суровостью. Император осуществлял частые марши посреди своей гвардии, следуя за каретой пешком, с тросточкой в руке; мы продвигались вдоль дороги с офицерами кавалерии. В деморализованном состоянии мы достигли Смоленска 9 ноября. Привалы скудно снабжались; лошади умирали от голода и холода, и когда мы приходили к какому-нибудь дому, они с жадностью поглощали солому. Мороз усиливался, было семнадцать градусов ниже нуля. Это вызвало большие потери в армии. В Смоленске и окрестностях было полно мертвых людей. Я старался заботиться о себе, как мог. Наши лошади падали на льду. Когда мы проходили какой то постоялый двор, я взял топор и отрубил подкову у своей лошади, чтобы она больше не скользила. Я приобрел небольшой чайник, для того, чтобы делать себе чай. Наконец мы достигли того места, где остановился император. Я разжег костер и посадил моего генерала напротив. Затем я положил снег в качан, чтобы растопить его. Какая же отвратительная вода получается из снега растопленного на костре! Когда вода закипела, я заварил чай и поломал сахар, получив несколько чашек замечательного напитка. Мы пили чай каждый день. Я не хотел заводить друзей, но три капитана в обмен на мой напиток предложили мне 10 голов сахару. Мы шли вместе до Вильно, и только смерть разлучила нас. Из этой кампании, я один остался жив.
