Война – это не покер.

Таблицы формъ обмундированiя Русской армiи

Назад

Французская армия при Бородино 5-7 сентября 1812 г.

Назад

Командующий: маршал принц Иоахим-Наполеон Мюрат, вице-король Неаполя и обеих СицилийНачальник штаба: дивизионный генерал граф Огюст-Даниель БельярКомандующий артиллерией: бригадный генерал барон Фор де Жьер

• I-й КАВАЛЕРИЙСКИЙ КОРПУС
• II-й КАВАЛЕРИЙСКИЙ КОРПУС
• III-й КАВАЛЕРИЙСКИЙ КОРПУС
• IV-й КАВАЛЕРИЙСКИЙ КОРПУС
• КАВАЛЕРИЯ АРМЕЙСКИХ КОРПУСОВ

Всего в резервной кавалерии Великой Армии без учета откомандированных: 205 эскадронов – 17736 человек и 17719 лошадей; 13,5 конных артиллерийских рот и батарей, с артиллерийским обозом – 1949 человек, 2029 лошадей и 94 орудия

Итого: около 19685 человек, 19748 лошадей, 94 орудия

Вместе с откомандированными, которые могли возвратиться до 7 сентября, было бы около 20000 – 20041 человек и около 20100 – 20104 лошадей при 94 орудиях

Примечание: В расписании от 2 сентября 1812 года в состав резервной кавалерии входили 106 эскадронов кавалерии – 9658 человек, 9615 лошадей; 9,5 рот и батарей конной артиллерии – 1960 человек, 1497 лошадей, 64 орудия; а вместе с кавалерией I-го и III-го армейских корпусов – 144 эскадрона – 12560 человек, 12643 лошади и 10,5 конных артиллерийских рот и батарей – 1594 человека, 1619 лошадей и 70 орудий

Всего: 14154 человек, 14262 лошади и 70 орудий

До 7 сентября присоединились:

• IV-й кавалерийский корпус: 27 эскадронов и 4 конно-артиллерийских батареи – около 3500 человек, 3500 лошадей и 24 орудия
• 2-я легкая кавалерийская дивизия (входила в состав II-го кавалерийского корпуса): 24 эскадрона – около 1400 человек, 1400 лошадей
• 17-я легкая кавалерийская бригада 3-й легкой кавалерийской дивизии III-го кавалерийского корпуса: 10 эскадронов – 676 человек, 676 лошадей

Всего: 61 эскадрон и 4 конно-артиллерийские батареи – около 5576 человек, 5576 лошедей и 24 орудия

Кроме того, до 7 сентября 1812 г. могли возвратиться 356 человек и 356 лошадей, откомандированных ранее от I-го кавалерийского и I-го и III-го армейских корпусов

Наверх

Русские боевые награды эпохи Отечественной войны 1812 года

Эпоха войн с Наполеоном — одна из самых славных вех отечественной истории. Массовый героизм, готовность к самопожертвованию русских солдат, офицеров и генералов нашли отражение, в частности, в таком специфическом виде исторических памятников, как боевые награды.

В числе индивидуальных знаков отличия, выдававшихся в это время в русской армии за военные заслуги, были ордена с примыкающим к ним солдатским Знаком Отличия Военного ордена (Георгиевский солдатский крест), медали, Золотое оружие «За храбрость». Боевыми индивидуальными наградами также могли быть: повышение в чине, перевод в привилегированные рода войск, получение драгоценных «подарков» или денежных сумм, особые грамоты и рескрипты. В этом же ряду стоит так называемый Кульмский крест — прусская награда, предназначавшаяся исключительно для солдат, офицеров и генералов русской армии, участвовавших в сражении при Кульме в 1813 году.

Индивидуальные награды

• Ордена
• Наградные медали
• Золотое оружие «За храбрость»
• Кульмский крест
• Особые виды индивидуальных наград

Коллективные награды, которыми отмечались целью воинские части, отличившиеся в сражениях, представляли собой: наградные знамена и штандарты, наградные трубы, особые металлические знаки с почетными надписями на головные уборы офицеров и нижних чинов, золотые петлицы на офицерские мундиры в отличившихся артиллерийских подразделениях. Также наградной характер носило переименование армейских и егерских полков в гренадерские и гренадерских и кирасирских в гвардейские, особый гренадерский барабанный бой или «поход», назначение почетными полковыми шефами монархов союзных государств и присвоение имен «вечных шефов в память 1812 года» из числа героев эпохи Отечественной войны.

Коллективные награды

• Знамена и штандарты
• Наградные трубы
• Гренадерский бой
• Награды – элементы униформы
• Причисление к гвардейским и гренадерским полкам и почетные наименования

Среди офицеров и даже генералов, участников этой эпопеи, есть полузабытые и совсем забытые имена. В числе таких героев был один, не получивший ни одной награды и погибший в сражении. Это Андрей Сергеевич Кайсаров, брат знаменитого генерала 1812 года В. С. Кайсарова. В отличие от своего родственника Андрей Сергеевич был сугубо гражданским человеком, профессором Дерптского университета, имевшим ученые звания доктора медицины и истории. В 1812 году патриот А. С. Кайсаров вступил добровольцем в армию и стал заведовать походной типографией М. И. Кутузова. Но относительно спокойная работа в тылу армии его не удовлетворяла, и профессор перешел в строевую часть с чином майора. 13 мая 1813 года А. С. Кайсаров был убит в бою при Гайнау. Десятки и сотни подобных судеб дала героическая Отечественная война 1812 года.

Особо стоит в ряду наград этой эпохи грамота, данная Москве как городу, ставшему символом всенародной борьбы с врагом. Не случайно в грамоте говорилось: «Москва и подвигами, и верностью, и терпением своим показала пример мужества и величия».

Среди российских подданных оказалось «некоторое, но, к утешению, весьма малое число заблудших людей, из которых иные от страха и угроз неприятельских, иные от соблазна и обольщений, иные же от развратных нравов и худости сердца, забыв священный долг любви к Отечеству и вообще добродетели, пристали к неправой, богу и людям ненавистной стороне злонамеренного врага; сих, по мере вины их, правосудие долженствовало бы наказать». Но по случаю радостного события — победы — изменники, которых действительно было крайне мало, получили прощение и не понесли наказания. Конечно, презрение со стороны русских людей к перешедшим в тяжелое для страны время на сторону врага нельзя было ни уменьшить, ни запретить никакими манифестами. Но то, что предавшиеся врагу не были формально наказаны, говорит еще раз о силе и величии души народа, остановившего и разгромившего в тяжелейшем сражении грозного и коварного врага, посягнувшего на его Родину.

Герои 1812 года. Сборник. Серия «ЖЗЛ». М.: Молодая Гвардия, 1987. С.557-607.

Вторая Пуническая война

ВведениеГлава I. Сражение при КаннахГлава II. Основная стратегическая проблема Второй Пунической войныГлава III. Взгляд на стратегическую подготовку войныГлава IV. Рим получает перевесГлава V. Сражение при Заме-Нараггаре и эшелонная тактикаГлава VI. Ганнибал и Сципион

Теперь на основании установленной нами научной точки зрения мы снова возвращаемся к началу боевых действий с обеих сторон.

Иосиф Фукс недавно опубликовал свои превосходные труды, к которым я всецело присоединяюсь.

Ганнибал двинулся по суше. ибо этот путь вел его к галлам — народу, готовому немедленно объединиться с ним против римлян. Если бы он из Африки перебросился в Сицилию, то в течение долгого времени принужден был бы рассчитывать только на собственные силы. Кроме того, каждой морской экспедиции угрожало нападение численно превосходных морских сил римлян, а создать транспортный флот, способный перевезти 10 000 лошадей для армии, было невозможно. Это — последняя и решающая точка зрения, ибо сразу противопоставить неприятелю кавалерию, значительно превосходящую в силах, и этим выиграть первое сражение — вот план, из которого вытекали все дальнейшие действия.

Ганнибал, будучи уверен, что сумеет создать себе в самой Италии новую базу, отказался от длительной связи с родиной и снабдил флот лишь самым необходимым. Все силы и средства он бросил на сухопутье, обеспечив себя также финансовыми средствами. Не имея на море численного превосходства над противником, Ганнибал скорее предпочитал иметь наличные деньги, чем флот средней мощности, ибо тогда он мог регулярно рассчитываться с наемниками и не быть сразу в тягость предполагаемым союзникам.

Вторая Пуническая война и источники ее изучения — Полибий и Ливии—с точки зрения стратегии и тактики. 219 и 218 гг., за исключением альпийского переходя- Опыт Иосифа Фукса, профессора в Винер-Нейштадте 1894 г. Винер-Нейштадт, Вена и Лейпциг. — Переход Ганнибала через Альпы — результат исследований и путешествий Иосифа Фукса, профессора в Винер-Нейштадте. С двумя картами и снимком. Вена. Изд. Карла Конегена. 1897 г. Вопрос о путях перехода Ганнибала через Альпы в эту книгу не вошел, ибо для стратегических и тактических выводов пути продвижения значения не имеют. Фукс останавливается на “Mont Genevre”. — Конрад Леман в “Наступлении трех Баркидов на Италию” 1905 г. весьма обоснованно стоит за малый Сен-Бернар- Позже выступил также французский капитан инженерных частей Колен с сочинением “Annibal en Gaule” 1904 г. Но безоговорочного признания не нашла ни одна из этих гипотез.

Поэтому указания Полибия (III, 17, 10) на то, что Ганнибал взял в экспедицию с собою и деньги, совершенно естественны.

Замысел римлян для нас менее понятен, чем план Ганнибала. До Фукса их поведение определяли как совершенно не свойственную римлянам нерешительность и ничем не оправданную медлительность.

Почему римляне не перешли сразу в наступление и, воспользовавшись отвлечением ганнибаловых сил к осажденному Сагунту, не перенесли театра войны в Испанию?

При тактическом превосходстве карфагенян, которое впоследствии обнаружилось при Каннах, каждое войско, даже вдвое более сильное, будучи послано римлянами в Испанию против Ганнибала, легко стало бы его добычей. Ведь здесь карфагеняне были еще сильнее, чем в Италии.

Если бы римляне предприняли большое наступление на Карфаген, то Ганнибал, перебросив из Испании все войско или даже часть его, уготовил бы и в этот раз римлянам судьбу Регула в первой войне.

Еще хуже было бы, если бы римляне, разделив свои силы, одновременно повели наступление в Испании и Африке, подвергнув обе экспедиции по очереди ударам всей мощи пунических сил. О взятии Карфагена в период борьбы Ганнибала с римскими войсками в Испании, конечно, нечего было и думать. Карфаген был мощной крепостью, осада которой потребовала бы нескольких лет, а Ганнибал не особенно церемонился бы с высланными против него римскими войсками.

Итак, мы вместе с Фуксом должны отдать полную справедливость той партии в сенате, которая, по словам Ливия (XXI, 6) полагала “поп temere movendam rem tantam”. Наступление против карфагенских войск, сформированных Баркидами в Испании, римлянам было не под силу. Их медлительность, долгая нерешительность, отказ от защиты Сагунта — все это вполне понятно, хотя, как ниже нами будет установлено, численность карфагенских войск в Испании была не 130 000, как обычно полагали вместе с Полибием, а всего 82 000 чел.

Но данной установке противоречат фактическое поведение римлян и их замысел, начиная с момента их вступления в войну. Так. они считали 6 легионов вполне достаточными, а до восстания цизальпинских бойцов, отвлекшего часть войска, думали даже ограничиться обычной армией в 4 легиона. Из них 2 легиона они собирались послать под начальством Семпрония в Сицилию, чтобы потом перебросить их в Африку, а 2 других должен был вести второй консул, Сципион, в Испанию. Если они полагали, что могут с 2 легионами — всего 22 400 чел. пехоты и 2 000 конницы (Ливии, XXI, 17) —выступить в Испании против Ганнибала, то совершенно непростительно, что они не пошли на помощь Сагунту. Своими выкладками, сделанными на основании первоисточников. Фукс внес во все эти вопросы ясность. Римляне с самого начала подозревали о военных планах Ганнибала — вернее, знали. Естественные трудности небывалого до тех пор похода от Эбро и через Пиренеи к Альпам, мимо враждебных земель, казались им еще непреодолимее, чем Ганнибалу. Они рассчитывали на то, что боевые силы Ганнибала значительно убавятся еще до того, как он достигнет подножия Альп. Замысел римлян был таков: выступив против Ганнибала близ реки Роны, втянуть в борьбу также и туземцев. Экспедиция Сципиона с самого начала направлялась к этому театру войны, и лишь потом — в Испанию. Войско Семпрония в Сицилии было приведено в боевую готовность, но двинуться в Африку должно было лишь после ухода Ганнибала со своим войском в Галлию, когда нечего было бояться его внезапного появления у стен Карфагена.

Поражает слабость обоих консульских войск. Если бы для каждого из двух предприятий было двинуто двойное число легионов, т. е. по 4 легиона, было бы вполне ясно, что римский сенат, осознав карфагенскую мощь, остановился на отступательном стратегическом маневре, уступил Ганнибалу инициативу, пожертвовал Сагунтом и приступил к военным действиям с осторожной медлительностью.

Но обоим консулам дали лишь по 2 легиона. Это обстоятельство объясняется, очевидно, тем, что дело идет о морской экспедиции. Переброска больших войск морем требует огромных средств, а кроме того, большой флот с трудом поддается управлению: не хватает гаваней, чтобы принять его; ветер гонит корабли в разные стороны и отдает отставших в руки неприятеля. О бешеной силе натиска Ганнибала римляне не имели даже отдаленного представления. Зная, что в Африке или в Испании они не могут развить военные действия, они все же обольщались надеждой, что пополненное консульское войско может вступить в победоносный бой, опираясь на дружественный ему город Массилию и в союзе с галльскими племенами, не желавшими пропускать Ганнибала через свои земли. Поведение римлян, рассматриваемое под таким углом зрения, уже теряет характер слабости и нерешительной противоречивой половинчатости. Оно вполне соответствует тем взглядам, которыми сенат руководствовался как до войны, так и после нее, при ведении государственных дел римской империи.

Но Ганнибал раньше всего нанес удар их расчетам, преодолев встречавшиеся ему на пути препятствия с такой быстротой, какой римляне совершенно не ожидали от него. Когда Сципион во главе 24-тысячного войска прибыл в Марсель в полной уверенности, что Ганнибал еще не успел выбраться из Пиренеев, тот уже давно находился на Роне, совершив переход раньше, чем Сципион успел помешать ему.

Здесь уместен вопрос, почему Ганнибал, вместо того чтобы приветствовать приход Сципиона, как радостную весть, как бы боязливо стал уклоняться от встречи с ним? Со своими военными силами, качественно и количественно значительно превосходившими неприятеля, он мог бы, так сказать, одним железным объятием положить его на обе лопатки. Прекраснейшая, вернейшая победа была бы ему обеспечена над ничего не подозревавшими римлянами. Но молодой карфагенский полководец не погнался опрометчиво за дешевыми лаврами, — это доказывает всю его гениальность, соединение высшего мужества со спокойной рассудительностью. Мнение Наполеона “une victoire est toujours bonne a quelque chose” (“победа всегда годится на что-нибудь”), несмотря на всю его непреложность, также знает исключения. Если бы победа над Сципионом задержала Ганнибала хотя бы на несколько дней, он не смог бы перейти в том году Альпы. Как ни обеспечена была Ганнибалу победа, римляне обычно недёшево продавали свою жизнь. Потери убитыми сами по себе были Ганнибалу не так страшны, как масса раненых, которых нельзя было ни бросить на произвол судьбы в неприятельской стране, ни тащить за собою через Альпы. Наступала поздняя осень; через несколько недель перевалы через горы (горные проходы) стали бы непроходимыми из-за снега. Если бы карфагенское войско осталось зимовать в Галлии, с тем чтобы весною спуститься в Италию, то весьма возможно, что римляне, предупрежденные и напуганные поражением первого войска, встретили бы карфагенян с превосходными силами непосредственно у выхода из альпийских теснин. Это было наиболее уязвимое место в военном плане Ганнибала. Если бы римляне перенесли оборону к Альпам и грудью встретили неприятеля у самого выхода из теснин, то трудно сказать, удалось ли бы Ганнибалу вторгнуться в неприятельскую страну. Лишения в пути и трудности передвижения наполовину вывели его конницу из строя. Но, как мастерски показал Фукс, Ганнибал, благодаря своему проникновенному психологическому чутью, заранее предвидел, что исконный боевой дух мужественных римлян не допустит их ожидать неприятеля внутри своей страны. И если они не дошли до Испании, как Ганнибал первоначально надеялся, то во всяком случае достигли Галлии. Очевидно, что в Риме, где стекались различные народности, связь была налажена хорошо, и Ганнибал сумел прекрасно организовать разведку. При всех римских добродетелях такая обширная коллегия, как сенат, с трудом могла хранить в полнейшей тайне все принятые решения, а тем более — подготавливаемые практические мероприятия. В 216 г. римляне, открыв в своем городе карфагенского шпиона, выслали его для устрашающего примера из города с отрубленными руками (Ливии, XXII, 33).

Очевидно, Ганнибал с полным основанием ожидал римлян где-либо на своем пути. Когда он — не то избегая сражения, не то после него — перешел Альпы, то при выходе из теснин не нашел никакой подготовленной обороны, да и вряд ли нашел бы ее даже в том случае, если бы дал сражение в Испании, ибо слава об огромной победе значительно облегчила бы ему поход сквозь страны кельтских народов. Путь ганнибалова похода от Эбро до долины По составляет по выпрямленной линии приблизительно 120 миль (около 850 км) и мог бы быть тогда пройден вместо 5 месяцев в 3. Но незачем перебирать все возможные комбинации: достаточно сказать, что расчеты Ганнибала на беспрепятственный переход через Альпы были вполне обоснованны. Он был совершенно прав, уклоняясь от сражения при Роне, с тем чтобы уверенно, не рискуя ослабить себя потерей нескольких тысяч раненых, вступить в область По и там, соединившись с цизальпийскими галлами, создать себе новую базу.

Все расчеты Ганнибала оправдались, чего нельзя сказать о римлянах. Но не следует их за это слишком строго осуждать: ведь они имели дело не с кем иным, как с Ганнибалом, а это была нелегкая задача. В решениях сената не может быть гениальной интуиции; он решает и действует по примеру отцов, и мы должны признать, что римляне действовали все время мужественно и руководствуясь здравым смыслом. Но в некоторые исторические моменты этого мало.

ИСЧИСЛЕНИЕ БОЕВЫХ СИЛ

Покидая в 203 г. итальянскую землю, Ганнибал приказал воздвигнуть в издревле священном храме Геры Лацинии около Кротона железную плиту, на которой были вырезаны все его подвиги и победы на полуострове. Полибий, по его словам, сам видел эту плиту и оттуда почерпнул все данные о воинских частях, оставленных Ганнибалом в Испании и Африке, а также о численности войска, прибывшего в Италию (III, 33, 56).

Хотя великим полководцам обычно свойственно преуменьшать численность своих сил после одержанных побед (Цезарь, Фридрих и Наполеон особенно отличались в этом отношении), все же мы можем отнестись к сообщениям Ганнибала с полным доверием. Спрашивается только: правильно ли Полибий сделал выдержки и действительно ли все цифры взяты им из данного источника?

На основании лацинийской плиты Полибий сообщает, что Ганнибал в Африке оставил 19 920 чел. гарнизона (недостающая цифра о балеарах дополнена по Ливию), а в Испании — 15 200 чел. (III, 33). Несколько дальше он говорит о том, что Ганнибал выступил с войском численностью в 102 000 чел. Отсюда общая сумма войск— 137 000 чел.

Из выступивших с ним 102 000 чел. Ганнибал оставил севернее Эбро 11 000 чел. и 11 000 испанцев распустил по домам, а сам с войском в 59 000 чел. двинулся через Пиренеи. Следовательно, покорение испанцев к северу от Эбро стоило ему 21 000. Для короткого похода против нескольких варварских племен это воистину невероятная цифра.

К Роне он подошел с войском в 46 000 чел. — 38 000 пехоты и 8 000 конницы. Таким образом, переход стоил ему якобы 13 000 чел.

По этим данным после альпийского перехода в пуническом войске едва осталось 20 000 чел. пехоты и 6 000 конницы. Тут Полибий ссылается на лицинийскую плиту. Следовательно, поход через Альпы якобы вновь обошелся карфагенянам в 20 000 чел.

Эти чудовищные потери не кажутся невероятными, ибо известно, насколько поход через неприятельские страны истощает войска даже без больших сражений. Примером служат потери армии Наполеона в начале похода на Москву. Но аналогии здесь нет. Войска Наполеона, особенно французские полки, состояли большей частью из молодняка и рекрут принудительного набора, которых лишь с трудом удерживали в строю. Войска Ганнибала состояли из воинов, закаленных во всяких невзгодах. Правда, сопротивление, оказанное кельтскими народами, задерживало продвижение Ганнибала, поскольку оно требовало известных предосторожностей, но большого кровопролития вызвать не могло.

Принимая во внимание подавляющую численность и качественное превосходство карфагенян, а также мощь их конницы, варвары вряд ли могли бы решиться вступить с ними в открытый бой. О каком-либо большом сражении или столкновении объединенных племен нам ничего не известно. Лишь в особо благоприятных местных условиях, как например в Альпах, жители могли нанести проходившему войску существенный урон. Если искушенное в боях войско на протяжении двухмесячного похода могло (*) естественным путем потерять половину своего войска, то поход Цезаря по тому же пути из Италии в Испанию и из Испании в Италию, а тем более походы Александра в Азию были бы совершенно немыслимы. Непонятно тогда также, почему состав пунического войска так мало потерпел при следующих походах в Италию.

(*) Уже в начале мая Ганнибал, очевидно, двинулся из Нового Карфагена, но Пиренеи перешел лишь в начале или в середине августа. В долину По он спустился, самое позднее, в середине октября, а возможно даже, что и в середине сентября.

Отсюда совершенно ясно, что, ввиду отсутствия в лацинийской плите цифровых данных о силах выступившего пунического войска, Полибий сопоставил данные из других источников с имевшимися цифрами лацинийской плиты и полученную разность определил как потери во время похода. Потери получились огромные. Тем же путем пришел он к преувеличенным цифрам о римских потерях при Каннах, исчисленных им в 70 000 чел. Как велико было в действительности войско Ганнибала при переходе через Эбро, мы фактически не знаем. Нет оснований сомневаться в том, что потери не превышали 10 000, а скорее, и весьма вероятно, были гораздо ниже, ибо ни в одном источнике нет данных, заставляющих нас предположить потери, превышающие несколько сот человек. Отсюда явствует, что на лицинийской плите Ганнибал дал лишь сведения о частях, оставленных в Испании и Африке, а также тех, с которыми от вступил в Италию.

Моя резкая критика цифровых данных Полибия о военных силах Ганнибала и его потерях во время похода, — данных, считавшихся до настоящего времени незыблемыми, встретила отпор со стороны Гиршфельда (Hirschfeld, Festschrift fur Th. Gomperz, Вена, Альфр. Гельдер, 1902, стр. 159). Из этой полемики я принял некоторые одиночные поправки, в остальном же продолжаю защищать точку зрения, изложенную мною в этом труде и опубликованную раньше во II томе 1-го издания (стр. 242).

Мои сомнения в правильности выводов Полибия Гиршфельд рассматривает с точки зрения морали: я-де бросаю тяжкие обвинения, порочу имя величайшего мужа древности. In abstracto трудно спорить о такого рода оценке. Но я думаю, что мы легко можем прийти к соглашению, как только Гиршфельд решится выявить свое отношение к аналогиям, приведенным мною из сочинений Мольтке. Зибеля, Дройзена и Трейчке (т. 1, стр. 44 и 284; т. Ц, стр. 67 и 224). Как только мы с помощью аналогий подойдем ближе к вопросу, нам станет ясно, что объективно усомниться еще далеко не значит бросить моральное обвинение, и мы увидим, как опасно считать всякое мнение, хотя бы и высокочтимых авторов, абсолютно непогрешимым.

В данном случае Гиршфельд тем более не должен был прибегнуть к такого рода доводам, что я в своей критике не ограничиваюсь лишь одним определенным фактом, а опираюсь также на данные Полибия о Каннах. Из них явствует, что автор оперирует не только цифрами, взятыми из источников, но и теми, которые найдены им путем вычислений, — вычисления же эти очень беглы и неправильны. Этот факт мне кажется бесспорным и очень важным для проверки остальных цифровых данных этого автора. Но ни одним словом Гиршфельд не упоминает о столь важном для меня аргументе. Я считал излишним приводить еще больше доказательств тому, что в своих вычислениях ПолибиЙ не отличается большой тщательностью и очень часто допускает погрешности. Но так как это положение теперь оспаривается, я укажу также на его рассказ о сражении при Иссе. Так как здесь дело идет о ссылке на другого автора — Калисфена, то нужно думать, что Полибий должен был быть вдвое осторожнее; тем не менее всем известно, что в его исчислениях допущены ошибки. Я считаю себя вправе говорить об этом еще потому, что сам неоднократно не без успеха отражал направленные против него резкие выпады. Но цифры, приводимые им здесь, считаю частью ложными, частью противоречивыми.

Наконец, общепризнанно, что приведенные Полибием цифры о римском флоте в Первой Пунической войне чрезвычайно преувеличены и также вытекают из неправильных вычислений, так все—даже небольшие—корабли он причисляет к “пентэрам” (ср. Beloch, Bevolkerung, стр. 379).

Гиршфельд старается подкрепить показания Полибия ссылкой на цитату из Ливия (XXI, 38), будто Ганнибал сам сказал попавшему к нему в плен Цинцию Алименту, что он после перехода через Рону потерял 30 000 чел. Как и все предыдущие исследователи этой эпохи. я оставил это место без внимания, считая его малоценным. Гиршфельд же толкует его по-новому. Текст гласит:

“По словам самого Ганнибала он со времени своего перехода через Родан (Рону) потерял 36 000 чел. и колоссальное количество лошадей и других вьючных животных”.

До сих пор слова эти понимались так, что со времени перехода через Рону, т. е. главным образом при переходе через Альпы, Ганнибал потерял 36 000 чел. Гиршфельд допускает, что таково толкование Ливия, но считает себя вправе вернуть этим словам их первоначальный смысл; здесь-де имеется в виду поход не от Роны, а до Роны. Так как Полибий исчисляет потери первого периода походов в 35 000 чел., то оба указания, видимо, подкрепляют и подтверждают друг друга.

Я ни в какой мере не могу одобрить такого способа доказательств. Во-первых, разница в 1 000 чел., которой легко пренебречь, фактически для критика очень существенна, ибо, если выкладки обоих взяты из одного первоисточника, они должны точно совпасть. Во всяком случае здесь речь идет не о первом периоде походов, иначе не было бы указаний на потери и в скоте и лошадях, да и весь ход событий был бы иной. У Ливия вышеупомянутая заметка помещена вслед за описанием прибытия Ганнибала в Италию после чреватого ужасами и потерями альпийского перехода. Разве естественно было бы ему говорить здесь о потерях до Роны, а не о потерях альпийского перехода? Естественно ли, что Ганнибал, удостоив Алимента разговором о своих потерях, говорил не о всем походе или о переходе через Альпы, а лишь о потерях, понесенных близ Роны, да еще, главным образом, об уроне в скоте и лошадях?

Что касается меня, то я вообще не придаю особого значения использованию таких цифр; но если уже хотеть мудрить над ними и стараться путем догадок вскрыть кроющуюся в них очевидную ошибку, то мне кажется единственно рациональным отнести вышеупомянутые данные о потерях ко всему периоду, начиная от перехода через Рону и кончая моментом разговора. Цинций был около 209 г. претором, а попал в плен и был почтен разговором с Ганнибалом значительно позже.

Но чем теряться в такого рода догадках, лучше укажем на имеющееся там же сообщение Ливия, что якобы, по словам Цинция Алимента, Ганнибал перевел через Альпы 90 000 чел., включая галлов и лигуров. Очевидно, цифрам, приведенным автором, нельзя придавать никакой цены.

Совершенно неправильно также, что для объяснения огромных потерь Ганнибала во время похода Гиршфельд прибегает к таким предположениям, как “массовое дезертирство* испанских частей. Ни в источниках, ни в самой природе вещей нет ни малейшего повода к такого рода догадкам. Они абсолютно произвольны. Куда могли двинуться такого рода дезертиры? Пробираться домой через чужие, подчас враждебные земли, бродяжничая и побираясь? Во-первых, по всем данным, Ганнибал мог найти среди народа полуострова достаточно воинственных элементов, которые последовали бы за его знаменем так же, как и африканцы, по собственной склонности, ради наживы, славы и приключений, и ничто не принуждало его неволить уклонившихся; во-вторых, совершенно ясно, что воину, перешедшему Эбро, возможность возвращения была отрезана. В этом отношении Ганнибал имел то же преимущество, что и русское войско в XVIII в., а именно — отсутствие дезертирства, ибо, перейдя границу, простой человек чувствует себя в чужой стране беспомощным.

Также неправильно утверждение Гиршфельда. что о гаинибаловых боях во время похода мы ничего не знаем не потому, что этих боев вообще не было, а вследствие отсутствия записей. Но разве мыслимо, чтобы на протяжении пути от Пиренеев до Роны войско в 59 000 чел. потеряло 13 000, что составило бы 22%? Вспомним всю древнюю военную историю, особенно по Цезарю, и мы увидим, как ничтожны в борьбе с варварами потери организованных войск, имевших хороших полководцев, пока они одерживали победу. Теперь представим себе, как ужасны были бы бои, потребовавшие таких огромных потерь, а между тем нам об этих боях ничего не сообщается. При этом протяженность всего похода от Пиренеев до Роны не превышала 35 миль (около 250 км). Если бы Ганнибал действительно потерял во время этого небольшого перехода 13 000 чел., то это относительно было бы гораздо больше, чем во всех его великих победоносных сражениях — при Треббии, Тразимене и Каннах, вместе взятых. Возможно ли, что в вопросе о такого рода боях историки отделывались краткими заметками, вроде того, что Ганнибал-де очистил себе путь частью силой, частью деньгами.

И все это произвольное построение сделано из боязни допустить возможность неосторожного использования Полибием какого-либо ненадежного источника, — тем самым Полибием, относительно которого трижды в различных местах выяснено, что он в вопросах цифр и выкладок так же способен ошибаться, как и все люди, тем более что историки вообще редко относятся с особым вниманием к значению и роли цифр.

Полибий сообщает нам, какие войска Ганнибал оставил в Испании и Африке (Ш, 33), а через две главы (III, 35) мы узнаем о количестве выступившего войска и о численности армии, с которой Ганнибал перешел Пиренеи. Гораздо дальше (Ш, 56) Полибий указывает, с какими силами Ганнибал прибыл в Италию, а еще через четыре главы (III, 60) — сколько у него осталось воинов при переходе через Рону. В первом и втором случаях Полибий ссылается как на источник на лацинийскую плиту. Отсюда Гиршфельд умозаключает, что эта плита служила источником и для других глав, иначе автор вряд ли мог бы избежать упрека в том, что он двукратным указанием на лацинийский первоисточник внушил своим читателям ничем не обоснованное доверие к остальным цифровым данным, взятым, по мнению Дельбрюка, из совершенно не внушающих доверия источников. Но это умозаключение • методически совершенно ложно. Сам Полибий считает свой источник вполне надежным, иначе он бы им не воспользовался. Что современная критика с ее особо зорким взглядом усомнилась в этой надежности, не может быть истолковано, как спор о моральной личности Полибия. Мы .можем сказать наоборот: если бы Полибий все свои данные черпал из одного источника, то было бы непонятно их расхождение. Все они, естественно, относятся к двум событиям — выступлению и прибытию в Италию. Но в рассказе Полибия о выступлении цифровые данные о выступивших и оставшихся разделены целой главой, и если здесь это обстоятельство может быть объяснено ходом повествования, то все же знаменательно, что в рассказе о прибытии раньше всего упоминается о цифре войск, достигших Италии, и лишь через четыре главы — о силах, сосредоточенных у Роны. Вместо того чтобы строить такое умозаключение: так как Полибий оба раза берет первую цифру из лацинийской плиты (о чем говорит вполне определенно), то, значит, он берет оттуда же и вторую цифру (о чем он совершенно не говорит), — нужно рассуждать наоборот: мы можем быть вполне уверены, что вторая цифра не взята из лацинийской плиты.

В заключение Гиршфельд бросает мне упрек, что в показания достоверных источников я совершенно произвольно вношу свои поправки. Надеюсь, что по мере развития моего труда и этот уважаемый противник мало-помалу принужден будет признать, что моя критика основана не на произволе, а на знании дела.

Впоследствии выступил в защиту моих аргументов Конрад Леман <Копг. Lehmaon, Die Angriffe der drel Barkiden auf Itallen, стр. 131). Если я считаю необходимым значительно сократить приводимые Полибием цифры военных сил Ганнибала при выступлении, то, по моему разумению, имеется достаточно оснований значительно повысить цифры этих сил, вступивших в Италию. Ганнибал вступил в Верхнюю Италию с 12 000 африканцев, 8 000 иберийцев, 6000 конницы—это по сведениям Полибия, почерпнувшего свои данные из лацинийской плиты.

Но в его передаче, несомненно, есть брешь.

В сражении при Треббии (Полибий, III, 72) говорится о 8 000 балеаров и копьеносцев (пельтасты) (*).

(*) Беверсдорф (стр. 16) ставит мне в вину, что я под метальщиками копий понимаю и пельтастов. Я же считаю нужным оставаться при своем мнении. Так как человек не может метать копья в таком же количестве, как стрелы или метательные камни, имеющиеся в распоряжении настоящих стрелков, то очевидно, что метальщики копий должны были быть снаряжены и для близкого боя, т. е. быть пельтастами.

А по Ливию (XXII, 379), в речи посланников тирана Гиерона упоминаются мавританские и другие стрелки, имеющиеся у Ганнибала (ср. XXIII, 26 и XXVII, 18). О них, по словам Полибия, ничего не сказано в лацинийской плите. Совершенно исключается. что Ганнибал, готовясь к предстоящим большим боям, во время великого похода, особенно в горах, не придал бы своему войску значительного отряда легковооруженных.

Но также совершенно невероятно, чтобы 8 000 легковооруженных могли войти как составная часть в 20 000 чел. (по Леману) пехоты. В таком случае Ганнибал прибыл бы в Италию всего с 12 000 гоплитами, из которых при Каннах могло оказаться всего 9 000—10 000 чел. В этом сражении он в отдельных частях центра перемешал иберийцев с кельтами, а с африканцами совершил слева и справа обход; но нам неясно, ни каким образом 3 000—4 000 иберийцев были смешаны с 22 000 кельтских гоплитов, ни как распределенные на обоих крыльях 5 000—6 000 африканцев выполнили поставленное им задание. Свое настоящее лицо сражение получает лишь при предположении, что из 32 000 гоплитов было ! 1 000 африканцев, 7 000 иберийцев и 14 000 кельтов; лишь при такой предпосылке становится понятным, почему для усмирения взбунтовавшихся кельтов взяли из африканско-иберийского ядра такую значительную часть. Противоречат такому положению исчисления Полибия (111, 72). по которым силы карфагенской конницы, включая и усмиренных тогда кельтов, исчислялись лишь в 21 000 гоплитов и 8 000 легковооруженных. Конрад Леман (стр. 134) доказывает, что в этом сражении конница Ганнибала увеличилась по крайней мере на 7 000 кельтских всадников. Отсюда-де следует, что и пехота получила в подкрепление не меньшее, а большее число кельтов.

Этот аргумент недоказателен. Ганнибалу была нужна не какая-нибудь пехота, а пехота дисциплинированная: тактический маневр, которым он собирался победить римлян (и действительно их победил), мог быть выполнен лишь сплоченными тактическими частями, управляемыми твердой рукой полководца. Как доказывают успехи Ганнибала, он такую пехоту и создал себе зимой 218/17 г. из перебежавших к нему кельтских наемников. В сражении при Треббии он имел их не больше, если не меньше 2 000. Во всяком случае не только возможно, но и в большой степени вероятно, что карфагенский полководец по прибытии объявил своим кельтским друзьям, что он в массовом наплыве пехоты не нуждается. — пусть лучше защищают свою родину от римлян. Объединившись же с его войском, она лишь значительно затруднила бы снабжение. Ганнибал просил кельтов лишь об их храброй коннице и фураже. Только после сражения при Треббии Ганнибал для наступления в глубь Апеннинского полуострова организовал большое количество кельтской пехоты. Таким положением разрешается и вопрос Канталупи, как могло ганнибалово войско при Каннах равняться 50 000 или 60 000. если оно тогда большей частью состояло из галлов? Такое положение совершенно невероятно, ибо, зная ненадежность союзников-галлов, Ганнибал никогда не сделал бы подобной ошибки.

Если Ганнибал перешел Альпы с войском приблизительно в 34 000 чел., то выступил он приблизительно с 36 000. Около 20 000 он оставил в Африке, около 26 000 в Испании, Таким образом, п общей сложности он располагал войском не в 137 000, а лишь в 82 000 чел., но и это число вполне достаточно для обоснования вышеизложенных стратегических предпосылок.

Пели даже считать недопустимым, что Полибию было неясно, нужно или не нужно причислить легковооруженных, и что он при списывании с лацинийской плиты просто не заметил цифры, обозначающей 8 000 чел., то остается лишь предположить, что упущение сделано самим Ганнибалом. Ведь Цезарь, Фридрих и Наполеон в своих бюллетенях и мемуарах гоже часто преуменьшали численность своих боевых сил.

Примечание к 3-му изданию. Хотя возражения, вызванные вышеизложенными вычислениями, и показали, что в имеющихся у нас источниках много противоречивых моментов, но они не побудили меня изменить свою точку зрения. Решающим было и будет то положение, что тяжеловооруженных испанцев и африканцев у Ганнибала было значительно больше чем 12 000 чел. Исчерпывающим доказательством этого служат Канны. Противоположные доводы лишены всякой ценности для тех. кто принял гипотезу Дессау о пунических источниках Полибия.

СТРАТЕГИЯ СОКРУШЕНИЯ И СТРАТЕГИЯ ИЗМОРА ВО ВТОРОЙ ПУНИЧЕСКОЙ ВОЙНЕ

Кромайер в своем сочинении “Борьба Рима за мировое господство” поставил интересный вопрос: в какой мере ведение Второй Пунической войны поддается подразделению на стратегию сокрушения и стратегию измора? Но подобно многим историкам он не разобрался в происхождении тех понятий, которым посвящен IV том настоящего труда. Он считает, что до Канн Ганнибал придерживался стратегии сокрушения, а после перешел к стратегии измора. Так как Ганнибал постоянно вызывал неприятеля на открытый бой, то вышеизложенное разделение как будто близко к истине. Но в действительности это не так. Если стремиться к бою в открытом поле значит быть стратегом сокрушения, то таким стратегом может быть назван даже и Фридрих Великий, Ганнибал же не только до 216 г., но и значительно позже. Несомненно, что Ганнибал и после Канн открыто стремился к бою, и если ему это не удавалось, то это зависело только от римлян. Ганнибал не менял своей стратегии; он с самого начала был стратегом измора и остался им до конца. Если бы он сначала был стратегом сокрушения, то он стремился бы к поражению римского войска, т. е. считал себя достаточно сильным для осады и взятия Рима. Но совершенно ясно, что Ганнибал никогда на это не рассчитывал, да и рассчитывать не мог. Очень ценно указание Кромайера, — благодаря ему я сам обратил внимание на значение нижеизложенного факта, за что ему весьма признателен, — что Ганнибал после Канн искал соглашательского мира с римлянами, а его договор с Филиппом Македонским (Полибий, VII, 9), несомненно, имеет предпосылкой дальнейшее существование Рима как державы и — даже больше — как великой державы.

Согласно вышесказанному, стратегия Ганнибала была направлена к тому, чтобы путем тягчайших ударов, отложения союзников и опустошения земель принудить Рим к известным уступкам Карфагену и к самоограничению. Подобно стратегии Фридриха стратегия Ганнибала была хотя и двухполюсной, но никогда не имела своей целью полное военное сокрушение неприятеля, как мы это видим у Наполеона и у Александра.

Но как ни заманчиво противопоставление Ганнибала Фабию Кунктатору как представителю противоположной стратегии, оно неправильно. Если бы Ганнибал мог быть стратегом сокрушения, то маневр Кунктатора все равно ни к чему бы не привел. Ганнибал так или иначе осадил бы и взял Рим, чем положил бы конец войне. Противоположность Ганнибала Фабию не принципиальная, а чисто практическая, вытекающая из неоднородности их вооруженных сил. Главное преимущество Ганнибала заключалось в мощной кавалерии и тактической способности к маневрированию. Использовать его Ганнибал мог лишь в открытом бою. Фабий же, признавая в этом пункте превосходство Ганнибала над римлянами, пытается побороть противника вспомогательными военными способами. Но ни та ни другая из воюющих сторон не стремилась лишить противника боеспособности, а хотела лишь ослабить его и после этого вызвать согласие на мир или на уход из страны.

Всемирная история, пересказанная СатирикономВсемирная история

Древняя историяСредние векаНовое время

Государства, основанные германцами

Когда Римская империя пала, все стали ее очень уважать. Уважение это было так велико, что завоеватели совершенно исказили латинский язык, так что они скоро перестали понимать друг друга. Теодорих Великий, остготский король, из уважения к Риму на старости лет велел казнить образованнейшего римского философа Боэция. Впрочем, он разрешил Боэцию написать глубокомысленную книгу «Утешение в философии». После смерти Теодориха начались воины, причем часто воевали совершенно незнакомые друг с другом народы: лангобарды, авары и др. Особенно усердствовали лангобарды, которые, по преданию, редко дрались. Но их воинственные стремления неожиданно встретились с совершенно своеобразным врагом, с силой, чье загадочное будущее было еще впереди. Это – папы.

Можно себе представить изумление лангобардов! Вступая па историческое поприще, они. конечно, ждали. что им предстоит ряд войн: но что придется воевать с папами. с теми. которые, неся и распространяя идею христианства, запрещали пролитие крови, проповедовали мир. любовь и прочее п прочее, – этого они никак не могли вообразить. Лангобарды несколько лет подряд в изумлении поглаживали свои длинные бороды и, наконец, чтобы как-нибудь спасти ситуацию, приняли христианство.

Светская власть пап увеличивалась изо дня в день. Григорий I – «раб рабов Божиих» (Servus servorum Dei) особенно заботился о возвышении панского престола. Он так ревностно распространял католичество, где только мог, что, увлекшись, нечаянно водворил в Испании между вестготами… православие.

За это свое беспристрастие он был прозван Великим, по загадочную тайну. почему одни народы должны были получить католичество, а вестготы православие – он навсегда унес с собою в могилу.

В Галлии в эпоху «разъяснения» Западной Римской империи самым сильным народом были франки. Их конунг Хлодвиг положил основание могущественной Франкской монархии. Это вообще была очень примечательная личность, и, живи Хлодвиг в наш век, он, без сомнения, был бы одним из выдающихся певцов Европы. Сила его голоса была изумительна: в битве с алеманнами, когда неприятель начал брать верх, он таким зычным голосом дал обет креститься в случае победы, что его услышало не только небо, но множество галло-рнмских туземцев-христиан, бывших в его войске: они одушевились и помогли выиграть битву. Пришлось признать католичество, и даже весьма торжественно. Хлодвиг ничуть не раскаивался в своем решении: он по-прежнему добивался своих целей коварством, предательством и убийством и умер ревностным католиком. Одним из особенно богобоязненных потомков его оказался Пипин Короткий.

Как только франки и другие германские народы стали образовывать государства, сейчас же у них появились законы, и, конечно, плохие. Все знали, что это плохие законы, но тем не менее их надо было уважать, потому что законы надо всегда уважать – это уж тогда было известно.

Подкупных судей, наемных защитников и лжесвидетелей но убеждению тогда еще не было: все это едва мерещилось в тумане будущих веков. А пока что суд производил сам король или герцоги и графы. В свидетели призывалось небо. а министерство внутренних дел ни в коем случае не должно было оказывать давление на судей. Впрочем, несмотря на это, приговоры суда тоже очень часто имели печальный исход…

Во всех государствах, основанных германцами, появилась феодальная, или ленная, система. Завоеватели отнимали у покоренных землю, селились на ней и называли себя «баронами». При этом у каждого барона была своя фантазия. Так родилось право собственности, которое, в отличие от других прав, называлось «священным». Лучшую и большую часть завоеванных земель король брал себе. При этом короли вместо жалованья раздавали дружинникам свои (т.е. захваченные) поместья. Лица, получившие эти «лены», или «феоды» (земельные имущества), назывались вассалами. Эти участки вначале давались королем на известные сроки, но с течением времени феодалы стали считать эти земли своими и не возвращали их королю. От лиц, грабежом и воровством захвативших землю либо у покоренных народов, либо у короля, и произошла современная европейская аристократия. Бароны отправляли военную службу, защищая от внешних врагов свои священные права собственности. Они получали звание рыцаря (Ritter), н хотя были невежественны, грубы, жестоки и преступны, но по непонятным причинам требовали уважения к себе. Впрочем, этого требовали и монахи также.

После крещения франков христианство проникло и к англосаксам. Римский папа Григорий I, тот самый, который нечаянно утвердил между испанскими вестготами православие, послал для проповеди монаха Августина. Проповедь имела успех. Из британских н ирландских монастырей впоследствии вышли не только богатые и сытые монахи, но н многие ревнители христианства.

ВведениеПереселение народов и падение Западной Римской империиГосударства, основанные германцамиВизантия и арабыВремена КаролинговБорьба императоров с папами. Гвельфы и гибеллиныГосударства, основанные славянамиКрестовые походыФранция и Англия во второй половине средних вековГермания во время Габсбургов и ЛюксембурговИталия и Испания. Падение Византии

Всемирная история, пересказанная СатирикономВсемирная история

Древняя историяСредние векаНовое время

Иезуитский орден

Иезуитский орден есть такой орден, который все человечество, помимо всякого желания, уже несколько веков носит на своей шее.

К сожалению, люди до сих пор не научились вешать этот орден как следует.

ВведениеЭпоха изобретений, открытий и завоеванийРаздоры и драки из-за Италии и проч.Религиозная путаница в ГерманииЛичность Мартина ЛютераИезуитский орденФранция и гугенотыВарфоломеевская ночьГенрих НаваррскийКардиналыТюдоры, Стюарты и К°Великие людиДания, Швеция и НорвегияПольшаТридцатилетняя война (1618 – 1648)Людовики XIV и XV во ФранцииПервые банкирыСеверо-Американские штатыГерманские правители XVIII векаСемилетняя война (1756 – 1763)Великая французская революцияНаполеон БонапартНаполеон-императорКонец НаполеонаЗаключение

Алексей Калинин Битва при Платеях

Армии греческих городовПрежде всего при изучении военного дела в Греции V в. необходимо иметь в виду, что почти все  греческие армии того периода были прежде всего ополчениями. Этот факт, на который указал еще Г. Дельбрюк, и по сей день, к сожалению, слишком мало принимается во внимание при изучении Греко-персидских войн, а между тем, забывая об этом до сих пор греков норовят представить себе чуть ли не регулярной армией, разгромившей необъятные азиатские толпы.Основу армии всех греческих городов составляли гоплиты. С точки зрения обучения гоплиты ополчения едва-едва способны были держать строй при движении вперед, а собственно рукопашному бою не были обучены вовсе. Конечно, дети всех свободных граждан в гимнасиях занимались различными упражнениями для укрепления тела. Но для того, чтобы постоянно заниматься этими упражнениями по достижении определенного возраста у среднего гражданина, по преимуществу крестьянина, не было ни сил, ни возможности. Конечно, в положительную сторону от этой практики отличались спартанцы, обучавшиеся войне всю жизнь, и справедливо гордившиеся этим. Спартанцы отличались не только своим умением держать строй (для чего они использовали флейтистов), но и способностью к рукопашному бою, которому они также учились.Умение держать некоторое подобие строя в бою у ополчений достигалось не военными методами. Греки и в это время строились «по родам и племенам», как во времена Гомера, и покинуть строй в столкновении бойцу, окруженному соседями, родственниками и друзьями было почти невозможно. Конечно, это качество фаланги, высокая ее стойкость в столкновении, зависела от противника с которым шла война и от внутреннего состояния города. Как любое ополчение, фаланга была почти совсем не приспособлена для действий по частям, для каких-либо перестроений и маневров на поле боя.Гоплиты были вооружены прежде всего большим щитом, диаметром 60 см., и копьем (примерно 2,2-2,5 м.). Для древка копья использовался предпочтительно кизил. Эти два предмета вооружения собственно отличали гоплита. Именно щит определял его принадлежность к «тяжелой пехоте», в случае недостатка в средствах гоплит вполне мог выйти на поле боя лишь в хламиде, гиматии и лишь со щитом и копьем. Подобное обмундирование стоило достаточно дешево – копье примерно 2-3 драхмы, щит вряд ли более 10[1]. Остальные части доспеха, не обязательные для использования, стоили вместе не более 20-30 драхм. Учитывая, что все предметы вооружения передавались по наследству и почти не приходили в негодность, ими, вероятно, были в той или иной степени укомплектованы 5/6 гоплитов. Но разумеется, так как от каждой семьи в ополчение обычно шел только один человек, а экипировались ополченцы за свой счет, в каждой семье имелся обычно только один комплект вооружения, освященный владением нескольких поколений, что придавало прежде всего щиту, висевшему обычно над очагом, почти священный характер, связанный с культом предков. Гоплитский щит как отличие полноправного гражданина или во всяком случае свободного человека воспринимался не только в Спарте, но во всех греческих городах.За свой счет вооружались гоплиты городов, имевших демократическое устройство. Города, где еще находились у власти аристократы, имели гораздо меньшую армию, не выставляя большого ополчения, но имея гораздо лучше обученные войска. К таким городам относится прежде всего знаменитый Лакедемон (Спарта) и на время сражения при Платеях – Фивы, объединившие под своим владычеством почти всю Беотию.Уже с середины VI века традиционный «клаппенпанцирь» из бронзы повсеместно сменился льняным панцирем, заимствованным из Египта. Ничем не уступающий бронзовому или железному в прочности, льняной был гораздо легче и проще в изготовлении[2]. Щит обычно представлял собой деревянную основу толщиной 0,5 см., обтянутую кожей или обитый тонким бронзовым или железным листом. Изнутри он был также обит кожей и имел три ручки, в которые продевалась рука. Конечно, в бою таким щитом было совершенно невозможно управлять из-за его тяжести (около 7 кг), поэтому он защищал бойца только при столкновении. На щит обычно крепилась занавеска[3], защищающая помимо юбочки- «пютцера» верхнюю часть ноги от стрел. Почти всегда добавлялись поножи. На голове гоплит имел металлический шлем, ионийцы (к которым принадлежали и афиняне) предпочитали шлем с открытым лицом, снабженный козырьком и нащечниками. Спартанцы предпочитали полностью закрывающий лицо коринфский шлем.Кроме гоплитов, в армию входили легковооруженные с дротиками и дубинами. Разумеется, никакого защитного вооружения они не имели, носили просто хитон, иногда снабжались маленькими деревянными или плетеными щитами, обтянутыми кожей. Дротикометатели имели 1-2 полутораметровых дротика. Дротик без особенного умения можно метнуть метров на двадцать, поэтому дротикометателям не требовался большой боезапас – они успевали метнуть 1, максимум 2 дротика перед столкновением. Дротик очень тяжелое оружие, и потому весьма опасен. Но кроме угрозы убийства или ранения противника, он имеет еще одно предназначение, впоследствии развитое самнитами и перенятое у них римлянами. Попадание дротика в щит противнику (что особенно актуально в борьбе против фаланги) делает использование щита невозможным, первые шеренги атакующих оказываются беспомощными перед гоплитами противника. Кроме того, необходимо иметь в виду, что при столкновении важно было прежде всего расстроить ряды врага с помощью дротиков, а не убить противника, поэтому при всем низком уровне обучения дротикометатели приносили достаточно значительную пользу в сражении.Состояли эти рода войск из слуг и рабов, и разумеется, за редким исключением не были обучены ничему. Несмотря на обычные понятия об античном рабстве, это были вполне надежные и преданные своим господам и городу люди. Нам фактически не известны случаи их перехода на сторону противника в ту эпоху. Но кроме того, что они не были обучены воевать, по самому своему социальному положению они были наименее приспособлены для несения такой службы[4]. От легкой пехоты требуются, прежде всего, навыки одиночного боя и инициатива в бою. Рабы и слуги не имели ни того, ни другого, легкое же вооружение их объясняется дешевизной его производства[5]. Рабы обычно сопровождали гоплитов, по одному на каждого гоплита. Однако для времени, рассматриваемого нами, вооружение всех рабов, присутствующих на поле дротиками весьма гипотетично, Геродот с уверенностью пишет о вооружении только спартанских илотов. Спартанцы взяли с собой в этот поход по 7 илотов, видимо, желая противопоставить как можно больше своих стрелков персидским лучникам. Использовались они в основном для разбивки лагеря, переноски гоплитского вооружения и продовольствия, а также при фуражировках и в охранении.Рабы, конечно, не могли быть использованы перед фалангой и служить для расстройства вражеской фаланги, отбегая затем назад. Просто потому, что такой маневр требует большой сплоченности отряда и высокого уровня обучения воинов – в противном случае отступающие стрелки быстро бегут и расстраивают не чужую фалангу, а свою собственную. Более того, легковооруженные не могли отойти через промежутки в фаланге, так как тех было совершенно недостаточно, помыслить же, что они отходят за фланги вдоль своего строя никак невозможно – вся армия быстро превратилась бы в беспорядочную толпу, пожелай противник атаковать неприятеля в этот момент.Большинство греческих авторов, в том числе профессионал Ксенофонт рекомендует использовать легковооруженных воинов позади фаланги. На это обстоятельство обычно обращают очень мало внимания, так как наша привычка к настильной стрельбе рекомендует использование застрельщиков впереди строя. Но при метании дротика над головой своих в расположении стрелков перед строем не было особой необходимости. Поэтому в сражении легковооруженные стояли за гоплитами и стреляли над головами. Еще одно обстоятельство заставляет нас так думать. Рабов, не связанных никакими узами между собой никак нельзя было организовать. Им негде было взять командиров так как все свободные воевали в составе своих фил, а назначать из их среды бессмысленно и опасно. Из них нельзя было организовать никакие отряды, потому что все свое время в походе они проводили со своими господами. Поэтому такое построение выглядит наиболее логично и с социальной точки зрения. Наконец, такое построение легких войск позволяет понять, почему Геродот везде упоминает рабов в составе армии и нигде не упоминает их на поле боя – именно потому, что они действовали в составе фаланги.Настоящей легкой пехотой на поле боя были скифы – примерно 200 конных лучников, сформированных в Афинах после Марафонского сражения. Это были действительно профессиональные воины, прекрасно приспособленные для своей задачи. Это были единственные воины в Афинах, которых можно назвать постоянной армией. В мирное время они выполняли в городе полицейские функции и являлись… городскими рабами. Гражданин не мог ударить гражданина не опасаясь суда, а раб мог, так как принадлежал городу, поэтому мог быть использован для поддержания порядка. Конечно, при их привилегированном положении, это были весьма надежные войска. Их вооружении описано ниже, при описании персидской армии.В сражении при Платеях участвовала греческая конница, правда весьма немногочисленная. Это были, во-первых 300 афинских всадников, сформированные после Марафонского сражения из аристократии, во вторых – несколько сотен подобной фиванской конницы. При отсутствии стремян обучение всадника представляло собой большие сложности. Еще большие сложности для всадника представлял собой рукопашный бой. Поэтому всадники самых разных культур – от Иберии до Персии по большей части представляли собой стрелков и использовали либо дротики, либо луки, в зависимости от местной традиции и силы аристократии. По всем этим причинам демократические государства Эллады не могли иметь конницы или имели ее в очень небольшом количестве.Греческие всадники представляли собой легковооруженного воина, не имевшего никаких доспехов и вооруженных дротиками и мечом своеобразной формы. Они были мало приспособлены для удара по сплоченной массе воинов и могли быть использованы либо при преследовании, либо для попытки расстройства вражеской фаланги перед столкновением. Вряд ли эта конница могла быть использована даже для удара во фланг – всадникам совершенно нечего было противопоставить гоплиту. Именно по этим причинам как греческая, так и персидская конница в сражении очень часто ставилась не на фланге армии, а перед строем фаланги, чтобы подготовить ее удар. Также она могла быть использована для неожиданной атаки на походе или на расстроенных гоплитов, но уже для этого требовалась конница, несколько лучшая, чем афинская – например, фиванская.Исключением из этого явления можно считать только фессалийскую конницу. Своеобразная местная традиция нашла здесь выход из тупика – фессалийцы были вооружены длинными копьями (которыми можно было действовать и одной и двумя руками). Эти копья позволяли всаднику использовать удар против пехоты и мы знаем случай, когда атака этой конницы прорвала даже спартанскую фалангу. В соответствии со своей способностью к рукопашному бою фессалийцы несомненно должны были иметь панцирь, скорее всего мало отличающийся от пехотного и шлем.В это время греки не вели длительных компаний. В войнах между городами при возможной общей продолжительности активные боевые действия ведутся очень короткий промежуток времени. Потому что противник находится недалеко, фактически в соседней долине[6], а также из-за особенностей снабжения, так как воин брал с собой еды на несколько дней, кое-что добывалось грабежом вражеской территории, но вообще, долго кормить или снабжать свою полевую армию в 30-40 тыс. человек ни одному городу кроме Спарты, из-за своеобразия ее устройства, было не под силу. Обычно, если ополченцы отправлялись в поход более чем на два-три дня, продовольствие они с собой не брали, а их снабжение брал на себя город. Причем не закупая продовольствие для всей армии и не выдавая недельный или месячный паек, как это было принято, например, в армии республиканского Рима и в Персии, а выдавая ежедневно по 2 драхмы на пропитание (одна драхма на гоплита, одна на раба, его сопровождающего). Проходя по территории нейтральных или союзных городов полководец останавливал войска около города и или добивался допуска своих войск на городской рынок, либо, если горожане не доверяли этой армии, просил разрешения устроить рынок вне городских стен. Любой город соглашался на это предложение во-первых, так как на таких рынках для солдат цены могли быть гораздо выше обычных городских, а во-вторых, потому что отказ означал такую меру недружелюбия к армии, которая вполне позволяла последней приняться за посевы и скот деревенского населения недружественного города. Но такое денежное довольствие было весьма затруднительно поддерживать долго, так как греки не знали постоянных налогов и могли содержать войска только за счет каких-нибудь других, необычных источников дохода: военной добычи, государственных рудников или денег союзников[7]. Поэтому любой город выставлял на своей территории во много раз больше сил, чем мог отправить в дальний поход[8].Что касается тактики и построения армии, то они также отличаются чрезвычайной простотой. Фаланга в 10-20 тыс. человек, конечно, не могла представлять собой огромный единый «брусок» – она просто не смогла бы двигаться по полю в таком построении. Из более поздних описаний Ксенофонта мы знаем, что в бою войска строились по таксисам – сегментам фаланги, имевшим между собой промежутки, необходимые для сохранения строя. Таксисы могли быть самые различные, обычно они представляли собой либо целый контингент, присутствующий на поле, то есть состоял из 200-3000 человек. Если армия имела численность большую, чем 3000 человек, она делилась в соответствии со своим внутригородским устройством, например, в Афинах по территориальным единицам – филам.Таксисы строились в глубь в зависимости от необходимости от 8 до 25 шеренг, и видимо, имели между собой небольшой промежуток. Основное значение в столкновении имел удар строя гоплитов, не случайно, когда Демарат восхваляет спартанскую армию, он говорит не об умении драться или хорошей подготовке воинов, а только о высоком боевом духе и умении держать строй лакедемонянами. И это лучшие воины Эллады! На самом деле, это действительно большое преимущество, спартанцы шли в бой, распевая пеан[9], имевший ярко выраженный ритм, шли в ногу, постепенно ускоряясь. Другое дело, что само это понятие – сомкнутый строй, следует считать весьма условным для всех армий кроме спартанской. С точки зрения европейских регулярных армий XVIII-XIX вв., это была просто толпа. Ксенофонт, описывая свою идеальную армию в «Киропедии», описывает долгий период обучения войск. После этого он повествует об атаке этих войск в сражении, по его мысли более храбрые и обученные солдаты вырываются вперед, воодушевляя остальных, примерно за 50 метров до неприятеля переходя на бег. Смешно предполагать, что не обученные строю ополченцы, построенные по таксисам, то есть имеющие до 400 человек по фронту держали хоть какое-то равнение, тем более на бегу. Даже европейские армии XVIII века были на это не способны.Тактика греческой армии того времени вполне обходилась без подготовки единичного бойца. Рукопашного боя как такового греки не знали в полевом сражении, им просто не приходилось никогда до него доходить. Ополчение при всем своем воодушевлении никак не отличается стойкостью, необходимой для долгого рукопашного боя. Исход сражения решали минуты столкновения, в которые основное значение имела глубина построения и воодушевление войск[10]. При этом особых потерь войска не несли, при столкновениях фаланг было чрезвычайно мало убитых, как вообще при столкновениях, и основные потери наносились при преследовании. Но в тяжелом вооружении гоплит мог пробежать очень немного, при том что убегающий имел возможность бросить свой щит, а догоняющий нет. Кроме того, как мы помним, вне строя грек был просто не приучен сражаться, поэтому преследующие гоплиты теряли свое преимущество – напор воодушевленной толпы, не говоря уж о том, что могли наткнуться на засаду и оказались бы совершенно беспомощными. Поэтому самые опытные бойцы, спартанцы, предпочитали после сражения вообще не преследовать противника гоплитами.На походе греческая армия очень редко организовывала и укрепляла каким-либо серьезным образом свой лагерь. Обычно они находили какое-либо место, труднодоступное от природы и располагались там без всякого порядка. Лагерь не укреплялся и никак не организовывался. Даже афинское укрепление, сооруженное около святилища Геракла, вокруг его священной рощи, представляло собой просто целые деревья, положенные кроной к неприятелю. Ксенофонт, рисующий в «Киропедии» свою идеальную армию, ни слова не говорит не только об укреплении лагеря, но и о караульной службе!Как мы видим, организация афинской армии прямо следовала из организации полиса и имела все минусы и плюсы, присущие ему. Разумеется, примитивная и очень молодая по возрасту цивилизация не имела еще постоянной армии, отделенной от народа, как не имела еще государственного аппарата в нашем понимании этого слова – чиновничества. Конечно, эта армия не была чем-то особенно оригинальным и значительным, подобные организации мы видим везде, где видим города-государства, только что вышедшие из состояния дикости. Но с точки зрения театра, где приходилось действовать афинской армии и возможного противника, она вполне отвечала своему предназначению. Необходимо иметь в виду, что греческая армия в столкновении с противником почти всегда имела фланги, защищенные горами. Таким образом, фактически она нуждалась в кавалерии только для преследования, а как правило могла вовсе ее не иметь[11]. То же относится и к легкой пехоте, трудно представить себе лучшее применение людскому материалу (рабам) на войне, не организовывая их в отдельные отряды. В общем, следует признать, что греческая союзная армия вполне отвечала своим задачам при своем уровне развития общества.Персидская армияОрганизация персидской армии по понятным причинам значительно отличалась от греческой. К сожалению, наши представления о персидской армии, опирающейся на совершенно другую военную традицию, нежели европейская, обычно сводятся к двум вариантам. Персы либо представляют собой огромную толпу многих тысяч людей в грязных халатах и тюбетейках, вооруженных ослиными челюстями на палках. Либо закованных в железо всадников, более всего напоминающих европейских рыцарей века XV. И тот и другой взгляд происходит из упорного нежелания принимать всерьез какую-либо военную традицию кроме собственно европейской.Персы владели огромной империей, составленной из народов, имевших куда более давнюю историю, нежели собственно персы. Не даром если терминологически персы вполне подходят под греческое понятие «варвары», греческие авторы никогда не называют этим термином ни вавилонян, ни египтян – старшие и им и персам культуры. Сама империя досталась персам по наследству от ассирийцев, давно спаявших Восток в единое целое и политически, и экономически. Но единство это отнюдь не означало культурного единения. Поэтому все время существования Персидского царства армия персов состояла из трех частей (позже к ним прибавилась четвертая часть – греческие наемники): постоянная армия из персидской пехоты (так называемые «бессмертные»), персидское конное ополчение феодального типа и контингенты всех остальных народов, поставляющих свои отряды, вооруженные и обученные сообразно местным традициям и обычно используемые в качестве гарнизонных и вспомогательных войск.Каждый персидский сатрап обычно располагал двумя частями армии – он имел своих вельмож и слуг, обязанных выставлять ему ополченцев-кавалеристов и получал контингенты от своей сатрапии. Кроме того, для усиления его армии, для конкретного похода, просто в пограничной сатрапии могли стоять отдельные тысячи «бессмертных».«Бессмертные» вопреки распространенному мнению вовсе не являлись гвардией персидского царя и отнюдь не принадлежали к его охране – Геродот четко отличает их от 2 тысяч пехоты и 2 тыс. кавалерии, собственно принадлежавших к охране царя. Кроме всего прочего, было бы совершенно невозможным предположить, что Ксеркс, отступая из Эллады оставил Мардонию свою личную охрану. Слова Геродота о том, что они представляли собой отборные войска следует понимать в совсем другом смысле – они были отобраны из персидского ополчения для постоянной регулярной службы[12]. Об этом свидетельствует и их экипировка, смешно предполагать, что персидский общинник мог позволить себе иметь золотое яблоко на копье, и тем более невозможно, чтобы ополченцам, собираемым и распускаемым это копье с яблоком выдавалось только на время боевых действий. Мы видим эти войска везде в первую очередь там, где идут боевые действия и никогда не слышим о том, что их требуется собирать, в отличие от персидской кавалерии, о которой это часто приходится слышать. Итак, по способу комплектования, видимо, это был рекрутский набор из свободных общинников-крестьян.Простая проблема – проблема вооружения огромной массы пехоты луками заставляла персов иметь постоянную армию. Подготовка стрелка из лука требует очень много времени, в отличие от гоплитов, которых в сущности нечему обучать. И Ксенофонт и Геродот говорят о том, что персы обучались стрельбе из лука с детства, обучались годами. В «Киропедии» Кир переобучил персидских пельтастов и лучников на гоплитов в течении нескольких месяцев, а сами персы, собираясь учиться ездить верхом говорят, что самое трудное для всадника, то есть умение стрелять из лука и метать дротики, они уже умеют. Видимо, и персидскую пехоту обучали этому сложному искусству несколько лет. Что касается умения владеть холодным оружием, вряд ли ему обучали целенаправленно. Во всяком случае мы нигде не слышим об этом. Но очевидно, что боевой опыт солдата, прослужившего не один год, значил весьма много в рукопашной схватке. Кроме того, постоянным развлечением их, обучающим рукопашному бою была охота, особенно на опасных животных – львов и кабанов. Ксенофонт, профессиональный солдат, говорит устами одного из своих героев: «Что такого есть на войне, чего нет на охоте?» А свидетельств о таком времяпрепровождении персидских солдат мы имеем множество[13].Конное ополчение феодального типа представляло собой ко времени сражения при Платеях еще очень грозную силу. Это были очень хорошие  воины по своей подготовке и экипировке. Персидские всадники в это время еще не перешли с лука на дротик, и вполне владели своим страшным оружием. Они были также прекрасно подготовлены к рукопашному бою – во всех случаях, когда Геродот описывает бой гоплита и всадника, он говорит о сложности победы для гоплита – обычно они справлялись с персом вдвоем или втроем.В обучение пехоты несомненно, входило умение быстро разворачивать легкое полевое укрепление персов – огромные щиты в рост человека, плетеные из фиговых прутьев. В этом легко убедиться, внимательно прочитав описание сражения при Платеях, где персы развернули его видимо прямо во время своего движения на противника. Судя по описанию того же сражения, в войсках этих была довольно высокая дисциплина, во всяком случае так можно истолковать слова Геродота о персах, которые собирались в кучки по 10 человек, чтобы атаковать греков. Мне кажется, здесь идет речь о том, что персидские десятники сумели организовать свои войска во время рукопашного боя, что говорит о высокой дисциплине и хорошей организации этих войск. Что касается их боевого духа, в столкновении в этом же сражении мы видим, что 53 тысячи лакедемонян и тегейцев (из них 16500[14] гоплитов и 36500 легковооруженных) были теснимы 10000 персидской пехоты и 1000 кавалерии до тех пор, пока не был убит Мардоний и они не побежали.Вооружение персидской пехоты состояло из короткого копья, «скифского» или сегментовидного лука, горита или футляра со стрелами, акинака. Скорее всего они имели также маленький щит, крепящийся на левой руке. Копье примерно 1,8 м., которое персы в бою держали одной или двумя руками, со средних размеров железным наконечником. Оно было снабжено железным штырем для втыкания в землю во время стрельбы из лука. «Скифский» лук – чрезвычайно широко распространенное в это время в Азии оружие, характерными отличиями которого являются выгнутая в сторону стрелка рукоять, достаточно длинную, небольшие «рога», резко отогнутые вперед. Часто луки были ассиметричными, как правило с более длинной верхней половиной. По конструкции он был сложносоставным, из деревянных частей, верхний рог мог изготавливаться отдельно из рога, кости или бронзы. Он был полурефлексивным, т. е. в спущенном состоянии рога хотя и отходили вперед, но угол между ними и рукояткой сохранялся. Дальность боя такого лука достигала 500 метров (это конечно, не средний, а «чемпионский» результат), следовательно на расстоянии 200-300 м. средний стрелок вполне пробивал доспех противника. При этом стрелку совершенно не обязательно было убивать противника, чтобы вывести его из строя достаточно ранить его в руку или ногу. Однако, при описании сражения при Платеях, мы встречаем упоминание ранения грека стрелой в бок. При защищенности боков и панцирем и щитом, скорее всего это свидетельствует о том, что стрела просто пробила и панцирь и щит.Традиция восточного средиземноморья при изготовлении стрел очень сильно утяжеляла наконечник, делая его лавролистной формы, чем уменьшала дальность полета стрелы, но зато стрела обладала большей пробивной мощностью, достаточной для пробивания панциря. Традиция анатолийско-иранская наоборот, предпочитала наконечники с подтреугольным пером и часто с опущенными жалами. Поражение при этом происходило за счет шипов и было чревато скорее ранением, зато лук с такими стрелами обладал большей дальнобойностью. Персидская и сакская пехота вся имела стрелы именно этой традиции, хотя, возможно, после войны в Малой Азии имели на вооружение и «тяжелые» стрелы. Сами древки стрел изготовлялись из камыша. Боезапас достигал десятков и даже сотен стрел. Стрелы и лук хранились в горите. Горит – футляр для лука с пришитым к нему снаружи отделением для стрел, носился всегда на поясе, на левом боку. Почти все воины со скифским луком всегда носили горит. Некоторые персы также носили «аншанский» сегментовидный лук, который носили с аншанским костюмом без футляра, стрелы в таком случае помещали в цилиндрический колчан на спине. Это был лук небольших размеров, сложный и довольно мощный, из него стреляли длинными толстыми стрелами с тяжелыми наконечниками. Из луков стреляли, оттягивая тетиву к уху, не метясь в нашем понимании этого слова, то есть не совмещая цель и наконечник стрелы, во всяком случае никаких материальных следов такого способа пока не найдено. Точность достигалась за счет навыка и расчета полета стрелы, почему и требовался долгий период обучения стрельбе. Тетиву натягивали сгибом большого пальца, который придерживался указательным и безымянными пальцами. На большой палец руки для защиты сгиба одевалось при этом специальное кольцо. Ввиду больших навыков стрельбы скорострельность была очень высокой. Что касается пробивной способности, то известен случай, когда из сложного лука, правда сделанного на заказ, но гораздо более технически примитивного, очень сильный боец пробивал несколько медных досок, толщиной с палец, поставленных на некотором расстоянии друг от друга.Кроме этого пехотинцы имели личное оружие ближнего боя – у персов в основном акинаки, у скифов чеканы или секиры. Персидский акинак – длинный кинжал длинной 30-40 см. Кроме отличных колющих качеств обладал прекрасными рубящими, сравнимыми с качествами топора[15]. Изготавливаемые из отличного железа, кузнецами, имеющими древнейшие традиции, они были очень грозным оружием. К отдельным экземплярам акинаков при изготовлении примешивалось метеоритное железо[16] для придания большей прочности. Клинки были кованные, в длину достигали 30-40 см., имели «почковидные» и «бабочковидные» перекрестья, брусковидное навершие, плоскую ручку. Лезвие плавно изгибается к заостренному концу. Персы носили акинак на правом боку, ножны за единственную лопасть крепились к поясу. Саки привязывали акинак к правой ляжке, и лишь дополнительным ремешком к поясу, поэтому ножны их имели специфическую форму, с двумя парами выступов в верхней и нижней части ножен. Кроме собственно акинаков, наиболее распространенного оружия ближнего боя как у саков, так и у персов существовали и другие типы оружия. Во-первых, это чеканы, особенно широко распространенные в сакской среде и носимые за поясом. Оружие это, предназначенное прежде всего для борьбы с тяжеловооруженным противником, обладало огромной мощью при пробивании любого доспеха. Вопрос о распространении у них обоюдоострых секир весьма сложен и выходит за рамки данной статьи, так как Геродот многожды упоминает о них, но археологический материал не подтверждает этого сообщения Геродота, секиры практически не встречаются. В персидской армии этого времени топор уже фактически не встречается, будучи уже в VI в. окончательно сменен акинаком, в этом вопросе археологические материалы вполне подтверждают Геродота, сообщающим о том, что вся персидская пехота была вооружена акинаками.Из оборонительного оружия персы имели огромные плетеные щиты из фиговых прутьев. Что касается прочности этих щитов, то известно, что уже в XVI в. такие  щиты предпочитали стальным ввиду вполне сравнимых защитных качеств при совершенно несоизмеримой легкости. Щиты эти устанавливались на поле боя, на деревянных подпорках. Они имели размеры 150 на 60 см., жердяной каркас, плетеную прутяную основу, кожаное покрытие.Кроме того персидские воины все имели чешуйчатый или льняной доспех. Чешуйки имели диаметр от 1,5-4 до 5-9 см. Толщину 1 мм. При том, что они нахлестывали одна на другую на 1/3, а то и на 1/2. Таким образом толщина брони достигала 3-4 мм. Чешуйки в отличие от греческих были простые, не имеющие ребра жесткости, в связи с огромным масштабом производства этих панцирей. При производстве их вырезали ножницами из металлических листов, в отличие от греков, которые свои чешуйки отливали. Сами чешуйки нашивали на тканевую или кожаную основу. Под панцирь одевали что-то вроде боевого комбинезона, в котором часто греки изображали персов, так как видели их обычно именно в этом виде. Кроме того этот наряд казался эллинам наиболее экзотическим, а значит и наиболее характерным для персов. Что касается прочности персидского панциря, то известен любопытный случай перед сражением при Платеях. Одного персидского кавалериста сбили на землю с коня и стали пытаться добить копьями и мечами. Греки занимались этим довольно долго, пока один из гоплитов не сообразил, что убивать перса надо в лицо, не защищенное ни шлемом, ни панцирем[17]. Что же касается вообще прочности чешуйчатого панциря, то хочется обратить внимание на знаменитую фреску с изображением Александра Македонского. Македонский царь одет в комбинированный доспех «клаппенпанцер», усиленный на животе чешуйками.Кроме панциря, из защитного вооружения персы имели металлические шлемы, очень похожие на стандартные ассирийские[18] или круглые шишаки без острого навершия. Персидские пехотинцы носили эти шлемы под своими мягкими войлочными тиарами, по восточной традиции прикрывая шлемы, предохраняя их от солнца.Организационно персидские войска делились на тысячи, сотни, десятки и пятерки. Судя по всему, уровень младшего командования персов был очень высок – Геродот дважды упоминает десятки персов, оказывающих организованное сопротивление толпе гоплитов. Что касается старшего персидского командования, то с ним дело обстояло также весьма неплохо. В персидской армии было строгое единоначалие, хотя полководцев иногда могло быть два, для лучшей организации войска. Обычно в таких случаях один из полководцев был просто сатрап той территории, на которой шла война или осуществлялся поход, а второй командовал войсками усиления, присланными царем. Так, например, когда Мардоний оставался в Элладе после отступления Ксеркса, он был оставлен одним полководцем, так как сатрапских войск собственно не имел, а если имел, то выделенных из войск разных сатрапий.Карьера персидского полководца была достаточно стандартной. В детстве сын знатного перса учился верховой езде и стрельбе из лука, возможно некоторым простым приемам рубки мечом. Все эти занятия сопровождались охотой, сначала в парке, под присмотром старших, затем в горах самостоятельно. Обучался он всему этому разумеется в компании сверстников своего сословия своей провинции, либо как сопровождающий более знатного, либо сопровождаемый менее знатными. Затем, более или менее обученный он отправлялся к царскому двору (менее знатные отправлялись ко двору сатрапа), где некоторое время служили в отрядах сопровождения царя, обучаясь и военному делу и искусству управления, как правило за это время он участвовал в каких-нибудь боевых действиях. За особую сноровку и какие-либо выдающиеся качества молодой человек мог стать сотрапезником царя или сатрапа и в этом качестве остаться на постоянную службу при его особе. Если этого не происходило, то он отправлялся обратно к отцу, помогая тому исполнять его должность и в случае необходимости отправляясь в конное ополчение, впоследствии заменяя своего отца в исполнении его должности. Затем, в случае войны или интриг он мог занять и более высокую должность в своей сатрапии. Когда Геродот перечисляет персидских командиров неперсидских контингентов, он перечисляет фактически сатрапов или их помощников. Кроме того, эти войска имели своих, более мелких командиров. Таким образом, можно сказать, что персидские командиры были очень хорошо подготовлены к командованию как с точки зрения теории, так и с точки зрения практики. После построения войск полководцы обычно вставали впереди своих войск, воодушевляя их. О том, насколько уважительно относились персы к своим командирам, можно судить по сражению при Платеях, где «бессмертные» и конники Мардония побежали только после его гибели.Вооружение и снаряжение персидского кавалериста чрезвычайно напоминало вооружение и снаряжение пехотинца из «бессмертных». За исключением некоторых деталей – шлем мог быть самой разнообразной формы, чешуйчатый доспех кавалеристы не прятали под накидкой. Доспех этот персы как правило золотили, состоятельные кавалеристы вполне могли себе это позволить. Скифы, не имевшие технологии золочения доспеха украшали его еще более вычурно, перемешивая в одном панцире бронзовые и металлические чешуйки и составляя таким образом узор. Также лошадь персидского кавалериста была снабжена доспехом, который защищал скорее всего только шею и грудь лошади и даже назывался словом, которое легче всего перевести как «ошейник». Доспех этот также был чешуйчатый. Что касается остального вооружения персидского кавалериста, то щитов они скорее всего не имели вообще, разумеется имели лук «скифского» образца, описанный выше и акинак.В это время кроме акинаков на вооружении кавалерии стали в большом количестве появляться мечи и сабли. Это связано с изменением тактики конного боя. До самого изобретения стремян у любой кавалерии была значительная проблема: невозможность и «копейного» удара и рубки, привстав на стременах диктовали совершенно особенный ход сражения. Кавалеристы некоторое время обсыпали оппонентов стрелами, находясь на безопасном расстоянии и имея полную возможность отойти в любой момент. Затем они спешивались, и достав акинаки атаковали врага в пешем строю. Этот способ боя имел несколько недостатков, прежде всего момент спешивания делал войска слишком уязвимыми. Но когда кавалерия прекратила спешиваться, обнаружились недостатки старого вооружения для нового типа боя. «Копейный» удар был по прежнему невозможен (за неимением стремян, упереться было не во что), а рубка с коня или на конях требовала, конечно, более длинного оружия, нежели акинак. Кроме того лук, занимавший обе руки стреляющего, в рукопашной схватке был очевидно не применим. Поэтому примерно в это время, до широкого распространения в Персии пики-«контос», персидские кавалеристы переходили на самые разнообразные типы мечей и сабель, а также старались вооружиться одним-двумя дротиками. Новый комплекс вооружения, конечно не отменял лук, хотя очевидные неудобства его использования с дротиками в руках заставляли его отмирать в персидской кавалерии. Вторая причина его последующего исчезновения с вооружения как персидской кавалерии, так и пехоты объясняется отнюдь не военными причинами. Разложение как персидской знати, так и «бессмертных» привело к тому, что это оружие профессиональных воинов исчезло из вооружения[19]. При этом надо понимать, что персидская кавалерия отнюдь не представляла собой регулярных войск, а была ополчением феодального типа. Следовательно, при таком перевооружении, часть персов была вооружена по старому, то есть имела комплекс вооружения акинак-лук. Кроме того, конечно, часть воинов сочетало в своем вооружении детали и того и другого вооружения.Кроме панциря и шлема персы имели поножи или специальные кавалерийские сапоги из толстой кожи.Тактика персидских войск, так же как войск греческих, исходила из имеющегося социального и политического устройства персидского государства. Ксенофонт в «Киропедии» объясняет основную проблему персидской военной организации: необходимость сравнительно небольшим количеством постоянных войск и конного ополчения профессионального, «феодального» типа держать в повиновении и защищать огромную территорию.Тактика персидской пехоты прямо исходила из самого мощного оружия, которое было у нее на вооружении – лука. Персы строились в весьма неглубокое построение (вряд ли глубже 4-х шеренг), так как в более глубоком задние шеренги не смогли бы вести прицельную стрельбу. Хотя при необходимости они, видимо, могли построиться в 2 шеренги, а могли и в 8. Персы ставили на поле свои огромные плетеные щиты и начинали стрельбу по атакующим. Расстроив противника и нанеся ему потери, персы переходили в атаку с копьями и акинаками.Тактика персидской кавалерии в это время также очень напоминала тактику пехоты. За исключением того, что кавалерист, врубающийся в толпу, уже обстрелянную из луков и расстроенную самим своим движением, конечно, представлял собой страшного противника. При этом тот факт, что сами персы не держали строй оказывался совершенно не важен, противник на момент столкновения всегда представлял собой толпу. Гоплиты, в своем подобии строя еще представляющие за счет напора и удара какую-то опасность для пехоты, были совершенно беспомощны против кавалерии. Не говоря уж о еще более страшном для гоплитов обстоятельстве: гоплитский комплекс вооружения совершенно не позволял ему сталкиваться один на один с кавалеристом. Единственный шанс гоплита был в попытке сохранить строй перед атакой кавалерии, и встретить врага стеной щитов и копий. Такой возможности обычно не было по множеству всяких причин: обстрелу из луков, невозможности сохранять порядок при движении и опасности быть расстрелянным при оставлении на месте[20]. При столкновении же с кавалеристом, когда строй оказывался прорван, копья оказывались почти бесполезными из-за тесноты, а короткие мечи гоплитов мало могли помочь против кавалериста. Еще меньше могли помочь их большие тяжелые щиты, которыми почти невозможно долго парировать удары сверху. И, наконец, главная проблема состояла в том, что гоплит в отличие от кавалериста был совсем не готов к рубке, и технически и психологически[21].Кроме собственно персидской конницы и пехоты в битве при Платеях участвовали бактрийцы, мидяне, индийцы и саки. Мидийцы и бактрийцы носили такое же вооружение, что и персы, саки (скифы) отличались островерхими плотными тюрбанами и в вооружении вместо копья имели обоюдоострые секиры. Индийцы имели «хлопковые одежды» и также были вооружены луками. Все эти войска представляли собой смешанные отряды, включавшие в себя и конницу и пехоту. По способу комплектования скорее всего это были профессиональные воины, находившиеся на службе сатрапа.Политическая обстановкаВ 480 г. персидский царь Ксеркс, выполняя план своего предшественника Дария, вторгся в Элладу. Само геополитическое положение стран делало эту войну неизбежной. Персы не могли быть уверены в спокойствии ионийских греческих городов, расположенных на побережье Малой Азии, пока эти города постоянно провоцировались на восстание Афинами и островными греческими государствами. Оставить же их свободными означало иметь постоянный «очаг напряженности» у себя на границах. С другой стороны, Афины не имели других возможностей для экспансии – на материковой Греции развиваться молодому государству было негде, так как в Беотии уже сложился сильный союз вокруг Фив, а на Пелопонессе заканчивалась борьба между Аргосом и Спартой за господство на полуострове. Кроме того, афиняне, как и малоазиатские греки принадлежали к ионийскому племени, были связаны общим преданием и культом. Спарта же к этому времени – традиционный лидер эллинского мира. Спартанцы пытались воспрепятствовать персидскому продвижению к Греции давно. Они не успели на помощь и к лидийцам во время их завоевания персами и к египтянам, с которыми были связаны союзом. Борьба с Аргосом и здравомыслие помешало им вмешаться в Ионийской восстание и они не послали помощи восставшим. Тем не менее для города, претендующего если не на господство в Элладе, то во всяком случае на верховенство подчиниться было совершенно немыслимо. Совершенно по другому обстояло дело с точки зрения остальных греческих городов. Персидское господство, весьма мягкое, обеспечивало внешнюю безопасность и открывало самые широкие перспективы для торговли. Поэтому большинство городов сразу дали «землю и воду» персидским послам, признав их владычество.Таким образом, стратегия в войне как всегда диктовалась соображениями политики. И мы видим, что всю войну для Спарты главным оставалась оборона Пелопонесса, и сохранение своего престижа. Для Афин главным в войне было создание своего союза из ионийских городов, бывших в подчинении у персов, для чего необходимо было создание мощного флота. Персидскому царю было необходимо в первую очередь сокрушить Афины, как источник беспокойства, собственно Пелопонесс имел гораздо меньшее значение, поэтому целями персидских операций все время был именно этот город.Политическая подготовка к войне шла с 481 г. В это время персидский царь прибыл лично в Сарды и начал переговоры с греческими полисами. Обещание подчиниться царю дали почти все области Северной и Средней Греции – Македония, Беотия, Фессалия, Локрида. Аргос, обессиленный своей борьбой со Спартой предпочел остаться нейтральным. Скорее всего, аргосцы присоединились бы к персидской армии, если бы та дошла до Пелопонесского полуострова, но признавать себя персидским союзником, будучи со всех сторон окруженным спартанскими союзниками, было бы чистым безумием.В том же 481 г. был собран «общегреческий» конгресс на Истмийском перешейке. Фактически этот конгресс был всего лишь заключением оборонительного союза между Спартой и Афинами, который предусматривал превентивные действия против персидских союзников в Греции.Попытки афинян и спартанцев подготовиться к войне были далеко не удовлетворительны, дипломатией им мало чего удалось добиться. Фессалийцы держались весьма двусмысленно, Беотийский союз также занял весьма проперсидскую позицию. Аргос из-за вражды к афинянам и спартанцам остался нейтральным. Пожалуй, единственным успехом можно считать совместное давление на Эгину, которую заставили не вступать в союз с персами.Пытаясь воспрепятствовать вторжению персов, эллины отправили 10 тыс. гоплитов в Фессалию, чтобы задержать там персов и удержать фессалийцев на своей стороне. Однако этих незначительных сил не могло хватить на оборону всех горных проходов и гоплиты отплыли морем обратно на Истмийский перешеек. Фессалийцы, не надеясь выиграть войну в одиночестве, сразу же после этого признали персидский протекторат.К Фермопильскому ущелью же отправили более 5 тыс. гоплитов во главе со спартанским царем Леонидом. Ущелье это было перегорожено стеной и перед стеной находятся потоки, специально пущенные с гор из горячий ключей. Эта позиция имела еще и то преимущество, что защищенная с морем флотом не позволяла обойти с моря обороняющихся.В это время персидский флот был страшно потрепан бурей у Магнесии – персы потеряли около 400 кораблей.После нескольких безуспешных штурмов Фермопильского прохода персам удалось узнать об обходной тропе, которую охраняли 1000 фокейцев. Благодаря неожиданному нападению персам удалось отбросить их от тропы и они спустились в долину. Большая часть армии греков рассеялась при этом известии, при Леониде остались только его 300 спартанцев царской охраны, 700 феспийцев и 400 фиванцев (которых Леонид оставил насильно, как заложников). Сам он остался, получив приказ удерживать проход и намереваясь исполнять его до последней возможности. Сначала они отбивали атаки противника с фронта, затем отошли на холм у выхода из теснины и защищались там от атак со всех сторон. Там погиб и Леонид, за тело которого произошла жестокая схватка, и все остальные защитники прохода.Одновременно с прорывом персов у Фермопил произошло морское сражение при Артемисии. Греческий флот действовал достаточно успешно, но поражение сухопутных сил заставило греков отойти к Аттике.Персидская армия, пройдя Среднюю Грецию, вторглась в Аттику. Пелопонесцы, составлявшие теперь почти всех союзников предлагали отойти к истмийскому перешейку и защищать собственно Пелопонесс. Афиняне же, эвакуировавшие свое население из Аттики и перевезшие детей и женщин на Эгину и на Саламин, настаивали на том, чтобы дать персам морское сражение. Персы уже разорили всю территорию Аттики и, взяв Афины сожгли их.  Афинянам удалось убедить союзников дать сражение. В узком проливе между островом Саламин и Аттикой искусство финикийских мореходов, лучшее качество и маневренность их кораблей не могли иметь никакого значения. Персидский флот был разгромлен.В это время сама пространность Персидского государства пришла на помощь Элладе. В северо-восточных, самых важных областях державы вспыхнуло могучее восстание. Ксеркс не мог больше оставаться в Греции, тем более что свою формальную задачу – наказать Афины за вмешательство во внутренние персидские дела он уже выполнил.Поэтому он оставил в Греции только своего полководца Мардония, оставив ему как раз те войска, что происходили из восставших сатрапий и усилив его персами. Основная же армия персов беспрепятственно отступила обратно.Сражение при ПлатеяхПерезимовав в Фессалии Мардоний в 479 г. опять двинулся в Аттику. Предложив афинянам союз и получив отказ он вторично разорил их земли.На море же никаких активных действий не предпринималось. Остатки персидского флота отошли к о. Самос, греческий же собрался у Делоса. Но оба флота опасались двигаться вперед.В это время спартанец Павсаний, возглавивший армию союзников, опасаясь выхода Афин из союза, вторгся в Беотию с основными силами эллинов из Пелопонесса. Мардоний отошел туда же, опасаясь за свои коммуникации и не имея возможности снабжать армию в разоренной Аттике.Мардоний подготовил в Беотии укрепленный лагерь, чтобы было куда отступать после сражения и стал ждать, когда эллины спустятся с отрогов Киферона, где встал Павсаний с армией. Греки не желали спускаться, опасаясь персидской конницы, персы же не желали атаковать греков на горе. Некоторое время прошло в нерешительных стычках – превосходная персидская кавалерия очень досаждала противнику. Мардонию не было никакого смысла атаковать греческую армию. При ее рыхлости и отсутствии нормальной службы снабжения они сама вскоре разошлась бы по домам и афиняне вынуждены были бы принять персидские предложения. По этим же причинам решительное сражение было совершенно необходимо грекам. Однако у Павсания оставалась надежда, что персы сами перейдут в наступление.Мардоний, по вышеуказанным причинам не стремился давать сражение на уничтожение вражеской армии. Он небезосновательно был убежден, что с помощью действий на коммуникации греков и изматывания союзной армии в мелких стычках он вскоре заставит ее разойтись. Поэтому обнаружив оборонительную позицию Павсания он приступил к соответствующим действиям. Он отправил всю свою конницу во главе с Масистием, чтобы та обстрелом из луков изматывала греческую фалангу. Греки оказались совершенно не готовы к такому обороту – они несли значительные потери и не могли перейти к контратаке, так как опасались персидской конницы. Мегарцы, несшие основные потери, пообещали покинуть место в боевом строю, если их не сменят. Конечно, менять их другими отрядами таких же беспомощных гоплитов никто не пожелал. Спасти ситуацию смогли только афиняне, сделавшие должные выводы из сражения при Марафоне и имевшие 200 скифских стрелков из лука и 300 всадников. Они отправили оба эти отряда на помощь мегарцам, скорее всего в пешем строю, так как вряд ли могли бы на конях противостоять противнику. Маневр оказался достаточно действенным, фалангу удалось прикрыть, вдобавок эллинам помогла случайность – под Масистием убили коня, а затем и убили[22].Потрясенные гибелью военачальника, персидская конница бросились в атаку, стремясь спасти тело своего полководца. Им с легкостью удалось опрокинуть афинских всадников и стрелков, но когда к месту схватки подошла фаланга, персам пришлось отойти перед численным превосходством противника.Греки, ободренные тем, что им удалось оставить поле боя за собой, решились спуститься с отрогов Киферона и поменять место стоянки, так как на этом месте снабжение водой было затруднительно. Армия перешла к р. Асопу, и персы не препятствовали им, справляя траур по Масистию. Там эллинская армия опять заняла оборонительную позицию на невысоких холмах в Платейской области. Там собралась вся греческая армия – 33 тыс. гоплитов и 35 тыс. легковооруженных илотов[23]:1. Лакедемоняне – 5000 спартиатов,  5000 периэков, 35000 илотов2. Тегейцы – 1500 гоплитов3. Коринфяне – 5000 гоплитов4. Потидея – 300 гоплитов5. Орхоменцы (Аркадия) – 600 гоплитов6. Сикионяне – 300 гоплитов7. Эпидаврийцы – 8008. Трезена – 1000 гоплитов9. Леприаты – 200 гоплитов10. Тиринф (Арголида) и Микены – 400 гоплитов11. Флиунт – 1000 гоплитов12. Гермион – 300 гоплитов13. эретрийцы и стирейцы – 600 гоплитов14. халкидяне с Эврипа – 400 гоплитов15. амбракиоты из Феспотидского Эпира – 500 гоплитов16. Анактория, Левкада – 800 гоплитов17. Паллейцы из Кефалонии – 200 гоплитов18. Эгинеты – 500 гоплитов19. Афиняне – 7500 гоплитов, 200 скифских лучников и 300 всадников20. Платейцы (Беотия) – 600 гоплитов21. Мегарцы – 300 гоплитов22. Тенийцы, о-в Наксос, кифнийцы, стирейцы с Эвбеи, элейцы о-ва Кеос и Мелос всего около 5000 гоплитов.Им противостояла армия Мардония – всего около 14.000 пехоты и 6.000 конницы.1. Персы – 4000 пехоты и 2000 конницы2. Мидяне – 2000 пехоты и 1000 конницы3. Бактрийцы – 1000 пехоты и 1000 конницы4. Индийцы – около 1000 пехоты и конницы5. Саки – 1000 конницы[24]6. Беотийцы, локры, малийцы, фессалийцы, 1000 фокийцев, македоняне – примерно 7000  человек пехоты и 1000 конницыВосемь дней две армии стояли друг напротив друга, разделенные р. Асопом. Затем Мардоний, видимо достаточно разведав местность, приступил к активным действиям, он отправил конницу на коммуникации эллинской армии и предприятие тут же увенчалось успехом. Коннице удалось захватить 500 повозок с продовольствием, следующих к армии. Геродот рассказывает, что после этого Мардоний, начавший тяготиться бездельем, решил дать грекам сражение. Но его рассказ, упорно приписывающий персам желание атаковать, в этом месте совершенно противоречит всей оперативной обстановке – мы знаем, что Мардоний захватил эллинский обоз, и мы знаем, что через два дня эллины отступили, желая восстановить свое снабжение. Так какой же смысл был для Мардония в решительном сражении против армии, которая почти разбежалась сама через два дня? Сама оперативная обстановка показывает, почему Мардоний дал приказ готовиться к сражению, он понимал, что греки остались без продовольствия и у них оставалось только два варианта действий: либо отступить, либо попытаться дать персам решительное сражение. В обоих случаях персидская армия должна была быть готова к решительным действиям.Два дня после захвата обоза персы продолжали беспокоить греков стрельбой. Позиция греческой армии позволяла конным лучникам не допускать эллинов до воды и им приходилось ходить за водой к источнику Гаргафия. Итак, чтобы довести греков до последнего предела, оставалось только лишить их еще и воды. Поэтому Мардоний решил еще раз побеспокоить греческую армию и приказал своей коннице сделать еще один набег, желая спровоцировать противника на сражение или окончательно заставить отойти из Беотии. Набег был вполне успешен, персидские стрелы опять причинили беспомощному противнику большие потери, к тому же персам удалось засыпать источник Гаргафию, откуда черпало воду все войско.Отрезанные от воды и от продовольствия греки решили ночью отправить половину своих войск на Киферон, дабы восстановить снабжение, другой же половиной отойти к р. Оерое, чтобы иметь воду. Но вместо отступления в назначенные места ночью греки, стоявшие в центре (6,2 т. гоплитов), почти бежали, желая избавиться от персидской кавалерии к г. Платеям.На месте остались афиняне и спартанцы с тегейцами. Понятно. что афиняне все еще надеялись на сражение – для них оно было жизненно важно. Также спартанцы, понимающие, что исход войны почти предрешен все еще собирались попытаться каким-то образом переломить ход событий. Полководцы оставшихся войск снеслись между собой и решили отступить к ручью Амомфарету и, видимо, назначили встречу у святилища Деметры. Спартанцы начали отступать туда, а афиняне двинулись в обход холмов вдоль по долине, проходящей сзади прежней позиции греческого войска, стремясь примкнуть к левому флангу спартанцев.В это время персидская конница, не найдя греческого войска на его месте, двинулась через холмы. Мардоний, узнав, что греческое войско ночью отступило, разумеется решил, что ему осталось только преследованием истощенного противника довершить блестящую операцию. Он двинул все свои войска на преследование спартанцев. Спартанцы отправили гонца с просьбой о помощи к афинянам, умоляя их прислать хотя бы лучников, если фаланга окажется слишком медленной. Однако афиняне не успели даже отправить лучников, потому что с холмов на них уже двигались фиванцы и другие греческие союзники Мардония. Афинянам, вытянутым в походной колонне, было не сложно развернуться в боевое положение, так как им требовалось просто повернуться налево и удвоить ряды, превратив четыре шеренги походного положения в восемь шеренг боевого. Поэтому они вполне спокойно встретили фиванцев. Те же, не видя находящихся в долине афинян, свалились в долину безо всякого порядка, будучи убеждены в том, что им предстоит только преследование. Исход этой схватки был предрешен, афиняне с легкостью опрокинули почти всех греков.Фиванская конница прославилась в этом сражении больше своей пехоты. Всадники эти двигались между эллинами правого крыла Мардония и собственно персами. Спускаясь в долину, они[25] прошли между спартанской и афинской фалангами. В это время в оголенный центр начали подтягиваться войска, бежавшие ночью к Платеям. Торопясь все-таки на помощь спартанцам, около 10 т. коринфян и других эллинов беспорядочной рекой текли по долине. Всадники врезались в эту массу как стальной прут в трухлявый пень и почти треть союзного войска была остановлена и загнана на Киферон. Однако этот значительный успех уже не мог спасти положения – афиняне, обратив в бегство своих противников, ударили в тыл и фланг победоносной коннице. Часть из них они, видимо, отрезали от своих и полностью перебили – это были 300 отборных фиванских аристократов.В это время на правом фланге греческой армии Мардоний, спустившись в долину, обнаружил вместо отступающей колонны спартанцев вполне готовое к сражению войско. И имея не более 4 т. пехотинцев и 2 т. всадников Мардоний неожиданно вышел на 11,5 т. спартанцев и тегейцев[26]. Он приказал пехоте развернуть укрепление из щитов и начать стрельбу из луков, ожидая остальные отряды. Персы начали осыпать противника стрелами, и Павсаний долгое время не решался атаковать их, возможно, ожидая подхода греков центра. В это время тегейцы, утомленные персидской стрельбой, двинулись в атаку и спартанцы были вынуждены поддержать союзников. И весьма вовремя – Артабаз, заместитель Мардония, командовавший остальными частями персов, не поспел на помощь своему начальнику и 4 т. мидийской, бактрийской и индийской пехоты не успели принять участие в сражении. Судя по всему этот военачальник, по своему характеру весьма осторожный полководец, весьма чинно двигался наверх по холмам, стремясь ввести свои войска в бой в порядке, возможно также, что в месте его движения склоны холмов оказались круче, во всяком случае он значительно отстал от правого и левого флангов.Спаянные своей великолепной дисциплиной, спартанцам удалось выдержать стрельбу лучников и дорваться до персидской пехоты, однако опрокинуть ее одним ударом не удалось. Дело дошло до рукопашного боя, в котором персы хоть и были сильнее, но двукратное превосходство противника давало о себе знать. Тем не менее сражение висело на волоске, и вокруг святилища Деметры произошла страшная резня. На помощь персидским пехотинцам пришел и Мардоний с остававшимся у него последним резервом – двумя тысячами всадников. Сокрушительная атака имела успех и неизвестно, чем кончилось бы дело, но к сожалению, бой своей конницы возглавлял сам Мардоний. Этот прекрасный стратег был убит в ожесточенном бою, с ним вместе пала почти тысяча его всадников. Гибель полководца оказалась соломинкой, сломавшей спину верблюда – персы не выдержали и побежали. Артабаз, к этому времени взошедший на холм и обнаруживший, что оба фланга совершенно разбиты, начал отступать, так и не вступив в сражение.Лаконцы преследовали их в строю, то есть весьма медленно, что позволило персам закрепиться в лагере и достаточно долго отбиваться. Лагерь был взят уже после подхода афинян и с их помощью. Геродот пишет, что от всей персидской армии осталось в живых 3 т. человек, не считая отошедших вместе с Артабазом и греков. Число это кажется весьма реальным – это остатки левого фланга которым командовал Мардоний. Весь фланг насчитывал 6 т. человек, часть из них погибла в бою и во время преследования и около тысячи, видимо, было перебито в лагере.Потери победителей были весьма значительны. Спартанцы потеряли 91 человека только спартанцев, не считая периэков. Считая количество раненых в 10 раз больше, получаем число в тысячу человек – 1/5 всего контингента. Столько же потеряли спартанские периэки. Геродот сообщает также о потерях у тегейцев – 16 человек (160 с ранеными) и у афинян – 52 (520 с ранеными). Заметная разница в потерях вполне объяснима – афиняне решили дело со своими противниками одной удачной атакой, не вступая в рукопашный бой, а затем ударили во фланг и тыл фиванцам, также не понеся значительных потерь. Спартанцам же и тегейцам пришлось выдержать очень тяжелое сражение. Остальные греки потеряли только убитыми 600 человек благодаря атаке конницы в центре, соответственно вместе с ранеными до 6 т. человек.Так закончилось самое большое и решающее сражение этой войны. Эллины согласно данной клятве одну десятую часть огромной добычи посвятили богам, остальное же разделили между собой. Под угрозой штурма Фив и разорения Беотии фиванцы были вынуждены выдать сторонников союза с персами, которые и были казнены.

Русские соединенные армии при Бородино 24-26 августа (5-7 сентября) 1812 г.

Назад

Командир: генерал-майор и генерал-адъютант барон Ф. К. Корф (одновременно являлся командующим 3-м резервным кавалерийским корпусом (55), шеф Псковского драг. п.).

Объединенный штаб 2-го и 3-го резервных кавалерийских корпусовОбер-квартирмейстер 2-го резервного кавалерийского корпуса: капитан Свиты Е. И. В. по квартирмейстерской части Ф. Ф. Шуберт.Обер-квартирмейстер 3-го резервного кавалерийского корпуса: поручик Свиты Е. И. В. по квартирмейстерской части С. А. Данненберг 1-й.Старшие адъютанты 2-го резервного кавалерийского корпуса: капитан Ингерманландского драг. п. С. М. Яковлев. поручик Псковского драг. п. В. Д. Книжников 1-й.Обер-гевальдигер 2-го резервного кавалерийского корпуса: штабс-ротмистр Польского уланского полка Л. К. Галиоф 2-й (ранен 26 августа).

1-я бригадаКомандир — полковник Н. В. Давыдов (шеф Московского драг. п.)

• Псковский драгунский полк (4 эскадрона): командир — полковник А. А. Засс.
• Московский драгунский полк (4 эскадрона): шеф — полковник Н. В. Давыдов (56) (одновременно командовал бригадой).

2-я бригада (57) Командир—генерал-майор С. Д. Панчулидзев 2-й (шеф Ингерманландского драг. п.).

• Изюмский гусарский полк (8 эскадронов): командир — подполковник граф О. Ф. Долон (ранен 26 августа); затем — майор Л. Б. Розенбаум.
• Польский уланский полк (8 эскадронов): командир — полковник А. И. Гурьев (58)

Конная рота № 6 (из 2-й резервной арт. бригады, 12 орудий): подполковник Я. В. Захаржевский (ранен 26 августа, но остался в строю).

3-Й РЕЗЕРВНЫЙ КАВАЛЕРИЙСКИЙ КОРПУС

Итого в соединенных 2-м и 3-м резервных кавалерийских корпусах: 56 эскадронов и 24 орудия = около 6. 700 человек (на 24 августа).

Наверх